Проприетивные и привативные аффиксы в некоторых уральских языках: о маркированности и (не)словоизменительном статусе

Полный текст

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

1, 2, 3 — 1-е, 2-е, 3-е лицо

abl — аблатив

abs — абсолютив

acc — аккузатив

adv — адвербиализатор

all — аллатив

attr — атрибутивизатор

car — каритив

cit — цитатив

com — комитатив

comp — компаратив

conneg — коннегатив

coord — координатив

dat — датив

def — определенность

det — определенный артикль

ela — элатив

gen — генитив

gen2 — второй генитив

ill2 — второй иллатив

indef — неопределенность

inе — инессив

ins — инструменталис

ipfv — имперфектив

juss — юссив

loc — локатив

neg — отрицание

nzr — номинализация

part —партитив

pl — множественное число

poss — посессивность

pret — претерит

prf — перфект

priv — приватив

propr — проприетив

prs — настоящее время

pst — прошедшее время

ptcp — причастие

refl — рефлексивная серия

sg — единственное число

1. Введение

1.1. Предмет исследования

Исследование посвящено показателям некоторых уральских языков, выраженным связанными морфемами, которые, присоединяясь к основам существительных, образуют дериваты со значением признака: ‘обладающий Х-ом’ и ‘лишенный Х-а’. Такие показатели я называю проприетивными и привативными соответственно.

Проприетивные и привативные аффиксы распространены, например, в тюркских и монгольских языках, ср. в казахском: күш-ті (сила-propr) ‘сильный’, үн-сіз (голос-priv) ‘безмолвный’ [Гращенков 2015: 10–11]. Часто такие показатели могут не только присоединяться к немодифицированной основе, но и оформлять составляющую:

(1) a. табан набшаһа-тай сэсэг

пять лист-propr цветок

‘цветок с пятью лепестками’

1. табан набшаһа-гүй сэсэг

пять лист-priv цветок

‘цветок без пяти лепестков’ [Там же: 7]

Суффиксы проприетива и приватива в некоторых языках совпадают со средствами, кодирующими вовлеченность или отсутствие участника в клаузе, то есть с показателями комитатива и каритива соответственно:

(2) a. Энэ үе-дэ господин смотритель залуу шэнэ һургагша-тай

это период-dat г. с. молодой новый учитель-com/propr

оро-бо.

войти-pst.3sg

‘В это время вошел господин смотритель с молодым новым учителем’. [Санжеев 1962: 86]

1. Хор хүбүүн-гүй дуула-на.

хор мальчик-car/priv петь-prs

‘Хор поет без мальчиков’. [Гращенков 2015: 9]

Я рассматриваю в первую очередь морфосинтаксические свойства проприетивных и привативных атрибутивизаторов и их дериватов в уральских языках. В связи со случаями синкретизма, который иллюстрируется в (2), в поле исследования также попадают адвербиальные показатели — комитатива и каритива. Целью исследования является выяснить, какие именные свойства сохраняет производящая основа при присоединении проприетивных и привативных аффиксов, и на основании этого проследить, с одной стороны, разницу между проприетивными и привативными и, с другой стороны, между атрибутивными и адвербиальными производными. На основании этих свойств предполагается определить категориальный статус рассматриваемых показателей.

Описываются следующие свойства показателей и их дериватов:

1. Имеют ли показатели фонетические ограничения на производящую основу;
2. К основам каких лексических классов, помимо существительных (и подклассам внутри существительных), они присоединяются;
3. Совместимы ли показатели со словоизменительным маркированием основы — по числу и посессивности;
4. Присоединяются ли показатели к составляющей, и если да, то какие типы зависимых могут быть в ней;
5. Какие позиции в клаузе способны занимать дериваты с этими показателями.

Данная тема представляет интерес для исследования, во-первых, потому, что мне неизвестны специальные обобщающие работы по уральским языкам, посвященные рассматриваемым аффиксам и их дериватам. Вместе с тем, как показано в [Kozlov 2020], большинство уральских языков обладают достаточно богатой системой атрибутивизаторов, среди которых выделяются в том числе проприетивные и привативные. Таким образом, даже в рамках одной языковой семьи можно найти достаточно материала для сопоставления. Поскольку я планирую изучать комплексные, небинарные характеристики показателей, внутригенетическое исследование [Kibrik 1998: 64–65] представляется подходящим для этого форматом.

Во-вторых, насколько мне известно, на данный момент не существует какого-либо строгого определения проприетива или приватива как типов словообразовательных (атрибутивизирующих) показателей. В работе будет предпринята попытка дать такое определение на основе описаний более изученных комитативных и каритивных показателей.

1.2. Методология

Языки, рассматриваемые в статье, были выбраны таким образом, чтобы по возможности охватить все ветви уральской языковой семьи (по классификации [Grünthal et al. 2022]): самодийские (тундровый ненецкий), мордовские (мокшанский), марийские (горномарийский), пермские (удмуртский), мансийские¹, хантыйские (в основном казымский диалект севернохантыйского, а также сургутский и юганский диалекты), прибалтийско-финские (финский). Невключенным остался венгерский язык, данные которого тем не менее обсуждаются отчасти в разделе 3, и саамские языки, которые я не рассматриваю ввиду ограниченности данных².

В исследовании используются данные из источников двух типов: описаний уральских языков — грамматик или предметных статей — и корпусов, если таковые имеются: [Salminen 2023] для тундрового ненецкого, [Архангельский, Медведева 2014] для удмуртского, [Кашкин и др. 2019] для горномарийского, [Skribnik 2017] для хантыйских и мансийских. Для тундрового ненецкого языка используются в том числе данные, собранные мной в ходе опроса носителей языка в 2022 г.³

Работа имеет следующую структуру. В разделе 2 выводятся рабочие определения проприетива и приватива, которыми я пользуюсь при выборе показателей для исследования. Раздел 3 посвящен описанию и анализу морфосинтаксических свойств показателей. В разделе 4 обсуждается категориальный статус проприетивных и привативных дериватов. Раздел 5 содержит заключение.

2. К определению проприетива и приватива

Синкретизм проприетива и комитатива, приватива и каритива, показанный в примерах (1–2), указывает на функциональную близость этих показателей. Хотя адвербиальные показатели изучены намного лучше, чем атрибутивные, см. [Schlesinger 1979; Stassen 2000; Lehmann, Shin 2005; Stolz et al. 2006; 2007; Архипов 2009], обсуждение первых в литературе нередко затрагивает и вторые. В этом разделе я, основываясь на существующих подходах к описанию комитатива и каритива, предложу рабочее определение соответствующих атрибутивизаторов.

2.1. Комитатив и проприетив

В работе [Stolz et al. 2006], посвященной выражению комитативно-инструментальных значений в 371 языке мира, приводится пример приименного использования соответствующего средства: румын. desene cu şerpi (рисунок:pl com змея:pl) ‘рисунки со змеями’ [Ibid.: 32], где cu şerpi модифицирует вершину именной группы desene, не являясь, таким образом, самостоятельным участником в клаузе. Для таких контекстов в работе вводится особый тип отношений в клаузе — отношения внутри участника (intraparticipant relations). Два других типа: между участником и главным предикатом (participant relation) и между участниками (interparticipant relation), — были предложены в [Lehmann, Shin 2005: 27–28]. А. В. Архипов [2009: 80] выделяет приименные употребления комитативной группы в отдельный тип конструкции. Показатели, оформляющие такие конструкции, называются проприетивными.

В [Stolz et al. 2006] приводится (неисчерпывающий) перечень значений комитативно-инструментального семантического поля, которые авторы выделяют у немецкого предлога mit ‘c’.

Таблица 1. Некоторые значения комитативно-инструментального поля (по [Stolz et al. 2006: 41–42])

Базовое противопоставление в этом поле наблюдается между собственно комитативными (1–9) и инструментальными (10–14) контекстами. Так, почти 65 % рассмотренных авторами языков различают комитативный и инструментальный показатели [Ibid.: 102–104]. При этом даже языки, имеющие один показатель для комитатива и инструменталиса на уровне клаузы, скорее будут использовать другие средства в приименной позиции: например, в турецком существует один показатель адвербиальных комитатива и инструменталиса -(i)lE, но в атрибутивной функции используется другой показатель -lI [Ibid.: 49–50].

Таким образом, проприетив можно предварительно определить как приименную категорию, кодирующую отношения из области комитативно-инструментального поля между главным участником, являющимся вершиной именной группы, и второстепенным, который выражен в качестве зависимого вершины. Отличие проприетива от комитатива и инструменталиса заключается в том, что первый кодирует отношения внутри участника, тогда как вторые — между участниками или между участником и предикатом. Отличие проприетивной конструкции от посессивной, в свою очередь, состоит в том, что в первой обладатель является вершиной, а обладаемое — зависимым вершины, тогда как во второй — наоборот: ср. англ. horn-ed cow (рог-propr корова) ‘рогатая корова’ и cow-’s horn (корова-poss рог) ‘рог коровы’. Основное различие между посессивной и проприетивной конструкциями, таким образом, заключается в том, какой участник используется для референции к другому [Lehmann, Shin 2005: 31; Архипов 2009: 211].

Это определение, однако, требует некоторых уточнений. Во-первых, представляется, что инструментальные отношения, связывающие участника и предикат, могут выражаться при имени только в тех случаях, когда вершиной именной группы является предикатное имя, как в следующем примере из немецкого:

(3) Der Schlag mit dem Hammer traf ihn unerwartet.

det удар com/ins det:dat молоток встречать.pst.3sg он.acc неожиданно

‘Удар молотком настиг его внезапно’. [Stolz et al. 2006: 25]

Во-вторых, отношение материала, которое выделяется в [Stolz et al. 2006: 158] среди инструментальных (см. таблицу 1), но способно связывать двух участников, а не участника и предикат (как в предложении Агнес рушит дом из кубиков), я также не буду относить к проприетивным. Включение в исследование дериватов со значением материала привело бы к значительному расширению списка исследуемых морфем, в том числе за счет таких, которые не образуют дериватов с более, как представляется, центральным проприетивным значением, таким как собственность.

В-третьих, среди собственно комитативных отношений, по-видимому, не все в равной степени способны выражаться в приименной позиции. Так, в контекстах с активным второстепенным участником (co-operative, reciprocal, active comitative), как правило, характеризуется ситуация, а не главный участник, тогда как в других контекстах (possession, part-whole, combination) отношения внутри участника более ожидаемы. Так, в некоторых неродственных языках северо-восточной Евразии выделяются следующие значения, свойственные проприетивным показателям, которые так или иначе имеют посессивную семантику:

1. Собственность: якут. massɯɯna-laax kihi (машина-propr человек) ‘человек, имеющий машину’ [Ebata 2014: 26];
2. Часть-целое: алютор. rənnə-lʔə-n (рог-propr-abs.sg) ‘рогатого (увидел)’ (субстантивное употребление) [Nagayama 2014: 45];
3. Временное обладание: эвен. aawʊ-lkan bej (капюшон-propr мужчина) ‘мужчина в капюшоне’ [Kaji 2014: 40];
4. Родственные отношения: якут. oʁo-loox (ребенок-propr) ‘имеющий ребенка’ [Ebata 2014: 23].

А. В. Архипов [2009: 212] также определяет проприетивные показатели как выражающие «в первую очередь посессивные отношения». Не исключая употребления проприетивных показателей в других комитативных значениях, я буду считать выражение посессивных отношений прототипическим свойством проприетива.

Итак, проприетивом я буду называть категорию, кодирующую в первую очередь посессивные отношения между главным участником, являющимся вершиной именной группы, и второстепенным, который представляет собой зависимое вершины⁴.

2.2. Каритив и приватив

В работе [Stolz et al. 2007: 66–68] приводится определение каритива (авторы используют термин «абессив») как показателя, кодирующего отсутствие комитативных и инструментальных отношений. Являясь отрицательным коррелятом так называемой макрокатегории комитатива / инструменталиса, каритив оказывается концептуально более сложным, чем каждая из этих категорий в отдельности. Отмечается также семантическая сложность: каритив, помимо выражения отношения соприсутствия, имеет также отрицательный компонент значения. Типологическое исследование, проведенное авторами, показало, что каритив чаще, чем комитатив / инструменталис, выражается бо́льшим количеством языкового материала и менее грамматикализованными показателями: так, (связанными) морфемами в выборке выражается 60 % комитативных и 40 % каритивных показателей, и в большинстве случаев каритивные показатели состоят из большего числа элементов (морфем, слогов, фонем), чем комитативные [Ibid.: 84].

Комитатив / инструменталис и каритив, таким образом, находятся в оппозиции, в которой последний является маркированной категорией как семантически, так и с точки зрения способа выражения. Это утверждение основывается как минимум на двух представлениях о маркированности. Во-первых, это семантическая маркированность в терминах [Jakobson 1971]: понятие каритива включает дополнительный, отрицательный, компонент значения. Во-вторых, это маркированность как сравнительная (морфологическая) сложность (см. [Croft 1996: 91]), или же, в более широком смысле, выраженность бо́льшим количеством языкового материала. При этом Т. Штольц и соавторы [2007] рассматривают и другие свойства комитатива и каритива, которые могут говорить о маркированности последнего, например, то, что различия между собственно комитативом и инструменталисом обычно нивелируются под отрицанием [Stolz et al. 2006: 167]. Заметим, что в статье обсуждались только адвербиальные средства, поэтому неизвестно, наблюдается ли подобная оппозиция между атрибутивными показателями проприетива и приватива.

Типологическое определение каритива дается в статье [Оскольская и др. 2020]. Согласно ему, каритив описывает невовлеченность в ситуацию второстепенного участника. Соответствующий показатель может модифицировать либо ситуацию (Лужи высохли без солнца), либо другого участника (Иван пришел без денег) [Ibid.: 21–22]. Под модификацией ситуации, по-видимому, понимается отношение между участником и предикатом по [Lehmann, Shin 2005] и [Stolz et al. 2006], под модификацией участника — отношения между участниками. Приименные употребления каритива типа безбородый мужчина / мужчина без бороды, описывающие отношения внутри участника, предлагается рассматривать наравне с адвербиальными и использовать для них тот же термин [Оскольская и др. 2020: 14].

Таким образом, приватив, как и проприетив, может определяться как показатель, кодирующий отношение внутри участника — в данном случае значение отсутствия, невовлеченности. Закономерный вопрос, возникающий в этой связи: как определить спектр привативных контекстов, и будет ли он шире, чем у проприетива, вследствие большей широты каритивных значений по сравнению с комитативными? Представляется, что употребление в приименной позиции накладывает на привативные производные те же ограничения, что были описаны выше для проприетивных. Так, инструментальные значения возможны, по-видимому, только при модификации отглагольного имени: ^?удар без молотка (ср. (3)), поскольку инструментальный участник связан отношением с ситуацией, а не другим участником. Что касается значений материала (^?дом без камня), то здесь я руководствуюсь теми же принципами, что в случае с проприетивом. Итак, хотя я не исключаю, что спектр значений, покрываемых проприетивными и привативными дериватами в конкретном языке, может различаться, я определяю приватив симметрично проприетиву — как категорию, выражающую отсутствие в первую очередь посессивных отношений между главным участником, являющимся вершиной именной группы, и второстепенным, который представляет собой зависимое вершины.

3. Морфосинтаксические свойства показателей проприетива, приватива и смежных категорий

В этом разделе я приведу классификацию показателей проприетива, приватива и смежных категорий (комитатива и каритива) в уральских языках на основе морфосинтаксических свойств показателей и образуемых с их помощью дериватов.

Как уже упоминалось выше (см. примеры из бурятского (1–2)), один и тот же дериват может употребляться как в атрибутивной, так и в адвербиальной позициях. Это верно и для некоторых уральских языков. Так, в удмуртском падежные показатели инструменталиса -en (-i̮n в формах множественного числа) и каритива -tek, наряду с другими падежами в этом языке, могут маркировать приименные определения: l’ӧl’-es’ kuar-jos-i̮n pispu-os (розовый-pl лист-pl-ins дерево-pl) ‘деревья с розовыми листьями’ [Перевощиков и др. 1962: 104], vu-tek grafin (вода-car графин) ‘графин без воды’ [Там же: 100]. Похожая ситуация наблюдается в мокшанском языке, где в роли показателя каритива и приватива выступает один показатель -ftəmə [Холодилова 2018: 131, 276]. Суффиксы каритива -tal в мансийских языках и -ɬi / -ləɣ в казымском хантыйском многофункциональны и образуют как атрибутивные, так и адвербиальные формы, а также отрицательные формы глаголов (по данным корпуса [Skribnik 2017]). Для таких показателей далее используются обозначения «com/propr» и «car/priv».

Всего были собраны данные о 38 показателях, из которых 29 являются связанными морфемами (к ним относятся все проприетивные и привативные средства). Показатели распределяются по категориям следующим образом:

Таблица 2

К первому типу относятся показатели, которые присоединяются только к основе, но не к составляющей. Они могут иметь фонологические ограничения на производящую основу: так, мокшанский проприетив -i присоединяется только к «односложн[ому] корн[ю] с гласным переднего ряда»: ver’-i (кровь-propr) ‘в крови’ [Козлов, Козлов 2018: 52]. Такие средства можно считать словообразовательными в привычном понимании, поскольку они оперируют на уровне слова, но не составляющей.

Таблица 3. Показатели 1-го типа

Ко второму типу я отношу показатели, присоединяющиеся только к составляющей. Такие средства в выборке были обнаружены только в мансийских и хантыйских языках.

Таблица 4. Показатели 2-го типа

К тому же типу относится венгерский атрибутивизатор -Ú, который подробно описывается в [Kozlov 2020: 11–14]. В этой работе исключительно групповой характер аффиксации объясняется с точки зрения пресуппозиции обладания. С помощью таких показателей, как венгерский -Ú (а также, по-видимому, хантыйский и мансийский -p), сообщается дополнительная информация об обладаемом, наличие которого в ситуации заведомо подразумевается, и поэтому отсутствие зависимых у производящей основы неграмматично. Ожидаемо, что такие показатели должны употребляться главным образом с частями тела, обладание которыми является нормой. Подобные контексты, действительно, достаточно частотны: венг. nagy-szarv-ú bika (большой-рог-propr бык) ‘большерогий бык’, вост.-манс. low toːlʲ-əp neː (десять палец-propr женщина) ‘женщина с десятью пальцами’ [Skribnik 2017]. Однако как в венгерских примерах из [Kozlov 2020], так и в данных из мансийских и хантыйских корпусов, встречаются и другие типы обладания: венг. A fehér ruhá-jú tengerész (def белый платье-propr моряк) ‘моряк в белом платье’ [Ibid.: 12], зап.-манс. jæpəx kiːn-pæ oːtər (шелк пуговица-propr князь) ‘князь с шелковыми пуговицами’ [Skribnik 2017], каз. хант. aj ńawrɛm-əp imi (маленький ребенок-propr женщина) ‘женщина с маленьким ребенком’ [Cheremisinova 2020: 6].

В третий и четвертый типы выделяются показатели, способные присоединяться как к составляющей, так и к немодифицированной основе. Показатели третьего типа сохраняют ограниченные именные свойства производящей основы: она может присоединять зависимое прилагательное или числительное, но не посессор или указательное местоимение. Такие показатели не присоединяются к основе, маркированной по посессивности.

Таблица 5. Показатели 3-го типа

К четвертому типу относятся показатели, сохраняющие значительную часть именных свойств основы: они могут присоединяться к составляющей с зависимым посессором, указательным местоимением или квантором. В этот же тип выделяются аффиксы, присоединяющиеся к основе, маркированной по посессивности, именам собственным и личным местоимениям, то есть к именной группе с высоким референциальным статусом.

Таблица 6. Показатели 4-го типа

Некоторые показатели, присоединяющиеся как к немодифицированной основе, так и к составляющей, не получается отнести к 3-му или 4-му типам из-за недостатка данных: это проприетивные суффиксы -i в хантыйских и -ŋ в мансийских, удмуртский приватив -tem и хантыйский суффикс приватива/каритива -ɬi / -ləɣ.

Можно заметить, что показатели 1-го и 2-го типов, как правило, существуют в языке вместе с показателями 3-го и 4-го типов. Так, в тундровом ненецком языке наряду с проприетивом -lyaŋk° имеется проприетив -sawey°, который можно отнести к 4-му типу; мокшанский проприетив -i сосуществует с показателем 4-го типа -u / -v. В финском языке помимо суффикса -kAs (и подобных ему не- и малопродуктивных проприетивных суффиксов) существуют показатели 3-го типа -(i)nen и -llinen. Кроме того, в финском языке, где отсутствуют показатели каритива 3-го и 4-го типов, тем не менее есть предлог ilman, который употребляется в контекстах, невозможных для морфологического каритива: *hyvä-ttä syy-ttä (хороший-car причина-car) ‘без хорошей причины’ [VISK: 1261], но ^okilman hyvä-ä syy-tä (без хороший-part причина-part) [Glosbe]. В хантыйских и мансийских языках проприетив -p (2-й тип) сосуществует с проприетивом -ŋ (3-й тип): вост.-манс. søæ̯m-əŋ kʷæl (угол-propr дом) ‘дом с углами, угловатый дом’ [Skribnik 2017]

Распределение показателей по типам представлено в таблице 7. После знака «+» указано число показателей, не отнесенных к тому или иному типу ввиду недостатка данных.

Таблица 7. Распределение по типам проприетивных и привативных показателей и показателей смежных категорий

На основании таблицы 7 и приведенной классификации можно сделать следующие выводы.

1. Приватив и каритив чаще выражаются одним показателем, чем проприетив и комитатив.
2. Проприетивные средства более многочисленны, чем привативные. Нередко в одном языке есть два проприетивных показателя с различными морфосинтаксическими свойствами, но только один привативный.

Это позволяет утверждать, что проприетив и приватив связаны маркированным отношением, которое постулируется в [Stolz et al. 2007] для комитатива и каритива. Привативные средства менее разнообразны, приватив реже выражается особым показателем и потому является маркированным членом оппозиции.

3. В то время как проприетивные показатели распределяются сравнительно равномерно по всем типам, привативные, а также совмещающие функции привативных и каритивных, за исключением финского суффикса -tOn, сосредотачиваются в 3 и 4 типах.

На первый взгляд, это противоречит выводам о маркированности приватива, приведенным выше, поскольку маркированная категория имеет более широкую сочетаемость и встречается в большем числе грамматических контекстов (см. [Croft 1996: 98]). Однако, как было показано выше, проприетивные показатели 1-го и 2-го типов существуют в языках, располагающих также средствами 3-го и 4-го типов, то есть на уровне языковой системы проприетив не уступает привативу в сочетаемостных свойствах. Таким образом, при анализе важно учитывать не только свойства отдельных показателей, но и их роль в системе в целом.

4. Комитативные и каритивные показатели, выраженные связанными морфемами, как правило, имеют меньше ограничений на зависимые производящей основы, чем атрибутивные показатели. Комитатив и каритив в приглагольной позиции часто выражаются адложными средствами.

Это свидетельствует о том, что именная группа, занимающая атрибутивную позицию, имеет больше ограничений на структуру, чем именная группа в приглагольной позиции. Мои данные позволяют проверить это утверждение только для тех языков, где показатели атрибутивных и адвербиальных категорий различаются. Однако не исключено, что в тех языках, где в атрибутивной и адвербиальной позиции используются дериваты, образованные с помощью одного показателя, также могут наблюдаться ограничения на структуру атрибутивизируемой ИГ.

5. Комитатив чаще, чем каритив, выражается адложными средствами.

Это противоречит результатам типологического исследования в [Stolz et al. 2007] (см. раздел 2.2), согласно которому каритив как маркированная категория чаще выражается несвязанной морфемой, чем комитатив. Такая статистика объясняется выводом 1: поскольку в категории каритива чаще совпадают приименные и приглагольные показатели, они чаще выражаются связанной морфемой, в то время как адложная группа в атрибутивной позиции, как правило, не употребляется. Это еще раз подтверждает то, что при анализе следует учитывать систему в целом, включая показатели смежных категорий.

6. Показатели 3-го типа, в отличие от показателей 4-го типа, как правило, присоединяются только к основам нарицательных существительных.
7. Не все показатели 4-го типа могут присоединяться к основе со словоизменительным маркированием. При этом числовое и посессивное маркирование основы по-разному допустимы в разных языках: в то время как мокшанский каритив/приватив -ftəmə присоединяется к основе с посессивным, но не числовым аффиксом, горномарийский приватив -də̑mə̑ / -dӛmӛ проявляет обратные свойства⁵.

Таким образом, ограничения на производящую основу образуют следующую иерархию: большинство показателей присоединяются к составляющей, имеющей зависимое прилагательное или числительное; реже допускаются зависимый посессор и указательное местоимение, а также присоединение к несубстантивной основе; лишь некоторые показатели присоединяются к основе со словоизменительным маркированием.

Морфосинтаксические свойства форм и дериватов, образованных с помощью показателей проприетива, приватива и смежных категорий, в рассмотренных мной уральских языках приведены в таблице 8. К ним относятся:

1. Отсутствие фонологических ограничений на производящую основу (no phon restr);
2. Возможность присоединяться к подклассам именных основ (помимо нарицательных существительных):

2.1. Именам собственным (proper),

2.2. Личным местоимениям (pers pron),

2.3. Указательным, вопросительным и прочим местоимениям (other pron);

3. Возможность словоизменительного маркирования на производящей основе (infl):

3.1. По числу (num),

3.2. По посессивности (poss);

4. Типы зависимых, способных модифицировать производящую основу:

4.1. Прилагательное (adj) или немаркированное существительное (juxt),

4.2. Числительное (numr),

4.3. Лексический/местоименный посессор (possr),

4.4. Указательное местоимение / квантор (dem / quant);

5. Синтаксическая позиция деривата:

5.1. Атрибутивная (attr),

5.2. Адвербиальная (adv);

6. Возможность присоединять падежный показатель (+case).

Цветовое выделение в ячейках таблицы 8 маркирует различные типы показателей. Показатели 1-го типа обозначаются красным цветом, 2 — голубым, 3 — желтым и 4 — зеленым цветом. Серым цветом выделяются средства, не являющиеся морфологически связанными показателями — предлоги и послелоги. Показатели, не имеющие цветового выделения, не получилось распределить между 3-м и 4-м типами ввиду недостатка данных. Знак «+» в ячейке означает, что соответствующее свойство отражается в грамматиках и/или подтверждается данными корпусов и/или носителей языка. Знак «−» означает отсутствие свойства, подтвержденное грамматиками, носителями или корпусными данными (в случае наличия достаточно большого корпуса⁶). Знак «?» отмечает отсутствие данных. Предположения, основанные на других свойствах показателя, отмечаются как «+?» и «−?» соответственно. Знак «±» означает, что свойства проявляются ограниченно, знаком «+!» маркируются свойства, обязательные для данного показателя.

Таблица 8. Морфосинтаксические свойства форм и дериватов проприетива, приватива и смежных категорий

4. Категориальный статус проприетивных и привативных показателей

4.1. Теоретические подходы

Одним из свойств словообразования, в отличие от словоизменения, является изменение класса основы [Haspelmath 2024: 54]. Проприетив и приватив, таким образом, подпадают под определение словообразовательной категории. Однако, как было показано в разделе 3, для многих проприетивных и привативных дериватов характерна синтаксическая доступность производящей основы, ее способность присоединять зависимые. Наиболее очевидным и во многих отношениях удобным подходом является отнесение таких показателей к разряду словоизменительных категорий — то есть присваивание им падежного статуса. Это решение особенно удачно в тех языках, где отношения на уровне клаузы и на уровне именной группы кодируются одним средством, то есть где комитатив и проприетив, каритив и приватив выражаются одним показателем. Если на уровне клаузы показатель обладает полным набором падежных свойств, релевантным для данного языка, то и на уровне именной группы логично считать его полноценным падежным показателем. Тем не менее, я не вижу (терминологических) препятствий и для того, чтобы считать падежным показатель, который кодирует отношения только внутри именной группы⁹.

Несмотря на удобство анализа проприетивных и привативных показателей как словоизменительных категорий, этот подход с трудом применим в тех случаях, когда рассматриваемая морфема не обладает большинством необходимых падежных свойств. Так, в тундровом ненецком языке проприетивный показатель -sawey°, в отличие от падежных морфем в этом языке, не присоединяется к именам собственным: *Wera-sawey° ожид. ‘с Вэрой’ [Nikolaeva 2014: 34], не сочетается с числовым и посессивным маркированием производящей основы: *nyīsya-da-sawey° (отец-poss.3sg-propr) ожид. ‘с его/ее отцом’ [Ibid.], nyudya-q xalya-sawey° to (маленький-pl рыба-propr озеро) ‘озеро с мелкой рыбой’ [Ibid.: 35]. В то же время, как показывает последний пример, этот показатель может оформлять составляющую. Таким образом, проприетив в тундровом ненецком языке занимает промежуточное положение между словоизменительной и словообразовательной категорией¹⁰.

Существует более десятка критериев, отличающих словоизменение от словообразования с точки зрения морфологии, синтаксиса и семантики (см., например, обсуждение основных из них в [Haspelmath 2024: 54–61]). Так, принято считать, что словоизменительные категории обусловлены синтаксически, менее связаны со значением корня и более абстрактны, а соответствующие показатели располагаются дальше от корня, чем словообразовательные и т. д. Поскольку проверка показателя по этим критериям нередко дает противоречивые результаты [Ibid.: 99], многие исследователи склоняются к тому, что противопоставление словообразования и словоизменения континуально [Bybee 1985; Plank 1994].

Среди прочего, считается, что словоизменение, в отличие от словообразования, не изменяет частеречной принадлежности лексемы. С этим спорит М. Хаспельмат [Haspelmath 1996], показывая, что причастия, масдары (глагольные номинализации) и некоторые атрибутивизации регулярны, продуктивны и применимы ко всем лексемам соответствующего класса, что сближает их со словоизменительными категориями. Автор вводит для таких явлений термин «word-class-changing inflection» (словоизменение, меняющее часть речи).

Проблема описания проприетивных и привативных атрибутивизаторов заключается еще и в том, что производная лексема частично сохраняет свойства исходной: как было показано выше, производящая основа нередко может присоединять зависимые прилагательные и числительные. Существует два подхода к описанию таких явлений.

Первый предполагает, что в таких случаях аффикс присоединяется не к основе, а к составляющей, то есть не на морфологическом / лексическом, а на синтаксическом уровне. Так, к примеру, анализируются проприетивные и привативные показатели в тюркских и монгольских языках, в частности, в бурятском, ср. [табан набшаһа]-тай сэсэг ([пять лист]-propr цветок) ‘цветок с пятью лепестками’ [Гращенков 2015: 7]. Такой подход, однако, не позволяет описать явление проприетивного согласования в эвенкийском языке, как в примере gugda-či ugu-či bira (высокий-propr берег-propr река) ‘река с высокими берегами’ [Nikolaeva 2008: 981], поскольку согласование с зависимым предполагает, что аффикс присоединяется непосредственно к вершине.

Второй подход, предлагаемый в [Nikolaeva 2008], заключается в том, что проприетивные (и привативные) производные представляют собой смешанные категории (mixed categories). С одной стороны, они ведут себя как прилагательные с точки зрения внешнего синтаксиса, употребляясь в атрибутивной позиции. С другой стороны, производящее имя сохраняет именные свойства, в частности способность присоединять определения [Ibid.: 989–990]. Для этого подхода представляет сложность групповая флексия в тюркских языках, при которой показатель присоединяется к сочинению двух именных групп, поскольку такие конструкции вряд ли удачно считать одной лексемой, ср. в казахском дала жəне тау-лы флора-ға (степь и гора-attr флора-dat) ‘степной и горной флоре’ [Гращенков 2015: 10].

В следующем разделе данные уральских языков будут рассмотрены с точки зрения синтаксической аффиксации и смешанных категорий.

4.2. Падежный статус показателей

При определении категориального статуса проприетивных и привативных показателей первый вопрос, который необходимо решить, — являются они словоизменительными или словообразовательными, то есть можно ли считать их падежными показателями, или же требуется описание в терминах синтаксических аффиксов или смешанных категорий.

Вопрос принадлежности аффиксов проприетива -u / -v и каритива/приватива -ftəmə (а также некоторых других) к категории падежа в мокшанском языке рассматривается в [Холодилова 2018]. Выделяются следующие критерии падежности [Там же: 82–85]:

1. Свободная допустимость при маркируемом существительном зависимых: прилагательного, числительного, генитивной формы имени, (см. (5));
2. Сочетаемость показателя со словоизменительными категориями числа и посессивности;
3. Отсутствие лексических и фонологических ограничений на основу;
4. Присоединение к основам личных и прочих местоимений.

Каритив -ftəmə практически полностью соответствует этим параметрам, за исключением сочетаемости с числовым маркированием. Это свойство отличает его от ядерных падежей — номитатива, генитива (падежа прямого объекта) и датива. Однако по сочетаемости с несубстантивными основами каритив оказывается выше в иерархии падежей, чем пространственные показатели: иллатив, инессив, элатив и пролатив [Там же: 86].

В мокшанском языке существует явление множественного падежного маркирования (case compounding, Suffixaufnahme; см. [Plank 1995]), при котором в качестве внутреннего падежа может выступать каритив (4), а также экватив и элатив.

(4) — kodamə pin’ə-n’d’i ton maks-ət’ jar̥cа-mа?

какой собака-dat ты дать-pst.2sg есть-nzr

— mon maks-ən’ kodamə bəd’ə ftal-də-n’ pil’k-ftəmə-n’d’i.

я дать-pst.1sg какой indef за-abl-gen нога-car-dat

‘— Какой собаке ты дал еду? — Я дал какой-то без задней ноги’. [Холодилова 2018: 321]

В той же позиции употребляется проприетивный показатель -u / -v (5). Он не считается падежом в [Холодилова 2018], но называется «формой, близкой к падежным», поскольку, хотя атрибутив может маркировать составляющие, он не сочетается с несубстантивными основами и посессивным маркированием.

(5) — kodamə d’ivan ton jorda-t’?

какой диван ты сбросить-pst.2sg

— katə-n’ pona-v-t’.

кошка-gen шерсть-propr-def.sg.gen

‘— Какой диван ты выбросил? — Тот, который в кошачьей шерсти’. [Там же: 322]

При определении падежного статуса проприетивных и привативных аффиксов в других уральских языках, таким образом, следует принимать во внимание следующее:

1. Способность аффикса оформлять составляющую;
2. Сочетаемость с такими несубстантивными основами, которые могут быть маркированы (другими) падежами в этом языке;
3. Сочетаемость с посессивным и числовым маркированием основы, если это возможно для других падежей в этом языке;
4. Возможность сочетания показателя с (другими) падежными аффиксами.

В случае, если в рассматриваемом языке существует явление множественного падежного маркирования, то последнее условие не позволяет сделать выводов в пользу или против падежного статуса показателя: в таком случае падежом может маркироваться как другая падежная форма, так и атрибутивный дериват в ситуации эллипсиса вершины. Если же множественного падежного маркирования в языке не наблюдается, то падежный показатель на рассматриваемом аффиксе должен скорее свидетельствовать против его падежного статуса¹¹.

В удмуртском языке, как и в мокшанском, наблюдается явление множественного падежного маркирования [Arkhangelskiy, Usacheva 2018]. В качестве внутреннего падежа может выступать, например, локатив:

(6) Bakcʼa.jemi̮š-jos-li̮ dun-jos, pe, magazʼin-i̮n-lesʼ picʼi꞊ges.

овощи-pl-dat цена-pl cit магазин-loc-gen2 маленький꞊comp

‘Цены овощей [на рынке], говорят, ниже, чем в магазине’. [Ibid.: 122]

Падежный статус локатива -i̮n, а также инструменталиса -en и каритива -tek зафиксирован, например, в грамматике удмуртского языка [Перевощиков и др. 1962] и подтверждается сочетаемостными свойствами показателей: способностью присоединяться к несубстантивной основе, посессивному и числовому маркированию, именной группе с различными типами зависимых: ср. ni̮l-i̮-tek (дочь-poss.1sg-car) ‘без моей дочери’ [Hamari 2011: 48].

Статус показателей проприетива -о и приватива -tem, таким образом, должен определяться их сочетаемостными свойствами. Во-первых, для обоих показателей ограничено присоединение к несубстантивным основам (согласно данным корпуса [Архангельский, Медведева 2014]). Во-вторых, наблюдается несовместимость с посессивным, а в случае проприетива — и с числовым маркированием основы [Там же]. Следовательно, проприетив и приватив проявляют значительно меньше падежных свойств, чем явно падежные показатели инструменталиса и каритива. Можно либо считать их словоизменительными «формами, близкими к падежным», либо анализировать как показатели с промежуточным статусом. Однако в первом случае придется допустить, что в языке существует два словоизменительных показателя, маркирующих отсутствие обладания: каритив и приватив. Еще одно различие между ними, которое представляется важным, состоит в том, что форма приватива -tem, но не каритива -tek, может присоединять падежный показатель; см. пример из бесермянского удмуртского: talʼinka-tem-ze (блюдце-priv-poss.3sg.acc) ‘ту [чашку], которая без блюдца’ [Arkhangelskiy, Usacheva 2018: 121].

Множественное падежное маркирование также наблюдается в горномарийском языке [Привизенцева 2016]. В качестве внутреннего падежа может выступать генитив:

(7) Päšäsä-vlä pört leväš-ə̈m kras-en šokt-en-ə̈t

рабочий-pl дом крыша-acc красить-prf[3sg] успеть-prf-3pl

a škol-ə̑n-ə̑m uke.

а школа-gen-acc neg

‘Рабочие покрасили крышу дома, а школьную (крышу) не успели’. [Там же: 233]

В этой позиции также используются проприетивный показатель -An (8) и суффикс приватива -də̑mə̑ / -dӛmӛ (9).

(8) šim plat’-an-lan kogooxə̑rec-ə̈m

черный платье-propr-dat тыква-acc

‘Той, которая в черном платье, тыкву [вручает]’. [Кашкин и др. 2019]

(9) t’et’ä-vlä-dӛmӛ-m už-ə̑n-am

ребенок-pl-car/priv-acc видеть-pret-1sg

‘Я видела бездетную (женщину)’. [Хомченкова 2022: 293]

Оба показателя присоединяются к основе с зависимым посессором или указательным местоимением, привативный аффикс к тому же допускает числовое (но не посессивное) маркирование производящей основы. Таким образом, хотя они не обладают полным набором падежных свойств, их статус достаточно близок к словоизменительному. При этом каритивный суффикс -de в горномарийском языке, согласно [Хомченкова 2022; 2023], обладает свойствами падежного маркера: как и другие падежи, он сочетается с числовым и падежным маркированием, присоединяется к несубстантивным основам и именным группам с различными типами зависимых.

Падежный статус проприетивных показателей -əp и -əŋ в казымском хантыйском обсуждается в работе [Cheremisinova 2020]. Проприетивные суффиксы не сочетаются с числовым и посессивным маркированием, тогда как это возможно для падежей: ime-t-a (женщина-pl-dat) ‘женщинам’, im-ɛm-a (женщина-poss.1sg-dat) ‘моей женщине / жене’ [Ibid.: 7]. Падежные показатели в казымском хантыйском присоединяются к основам вопросительных местоимений: χuj-a (кто-dat) ‘кому’ [Ibid.: 8], что также невозможно для проприетивных суффиксов. Эти обстоятельства затрудняют анализ показателей как падежных. Такой анализ представляется еще менее применимым к показателю -əp, который присоединяется только к основам с зависимыми.

Суффиксы комитатива -ne и каритива -ttA в финском языке традиционно считаются падежными показателями [VISK 2008: 81], хотя, как показывает таблица 8, они лишены многих падежных свойств: так, комитатив присоединяется всегда к формам множественного числа, а каритив не может свободно присоединяться к основам с зависимыми [Ibid.: 1261]. Тем не менее они отличаются от проприетивных и привативных суффиксов в важном отношении: комитатив и каритив несовместимы с падежным маркированием. Проприетивные и привативные дериваты, напротив, согласуются в падеже с определяемым именем: asee-llis-i-lle mieh-i-lle (оружие-propr-pl-all мужчина-pl-all) ‘вооруженным мужчинам’ [Glosbe], а также присоединяют падежные показатели при эллипсисе вершины:

(10) Jakel-i-n eilen kortte-ja-ni kodi-ttom-i-lle.

делить-pst-1sg вчера карточка-part.pl-poss.1sg дом-priv-pl-all

‘Раздавал вчера визитки бездомным’. [Ibid.]

(11) En tykkää makea-sta ja suola-ise-sta.

neg.1sg любить.conneg сладкий-ela и соль-propr-ela

‘Не люблю сладкое и солёное’. [Ibid.]

Проприетивные производные, обозначающие градуальные признаки, также могут образовывать степени сравнения: voima-kkaa-mma-t moottori-t (сила-propr-comp-pl двигатель-pl) ‘более мощные двигатели’ [Ibid.], что объединяет их с непроизводными прилагательными.

Проприетивные и привативные показатели в финском языке, таким образом, не проявляют падежных свойств. Суффиксы комитатива и каритива, несмотря на традиционное наименование, также не являются полноценными падежными показателями.

В тундровом ненецком языке однозначно определяется словообразовательный статус проприетива -lyaŋk°: он не присоединяется к составляющей, несубстантивным основам или основам со словоизменительным маркированием. Суффикс каритива -syə- анализируется как вербализатор: myaq ‘чум’ > mya-cyə- ‘быть без чума’ [Nikolaeva 2014: 37], атрибутивные формы на -syə-da — как формы имперфективных причастий каритивных глаголов. Суффикс локатива/инструменталиса -xəna, выступающий в комитативной функции в некоторых контекстах, обладает всеми перечисленными выше падежными свойствами [Ibid.: 60, 63].

Другие показатели — проприетивный на -sawey°, производный от него комитативный на -sawey°-h и каритивный -syiq отличаются от падежных показателей прежде всего невозможностью присоединяться к основе со словоизменительным маркированием. Это свойственно не только этим суффиксам, но и, например, показателю эссива -ŋe°, который в иных отношениях близок падежам — например, присоединяется к составляющей с зависимым посессором: nyū-nyi nye-ŋe° (сын-gen.1sg женщина-ess) ‘в качестве жены моего сына’ [Ibid.: 39]. Еще один близкий к падежным показатель — симилятив на -rəxa, который образуется от основ указательных и вопросительных (но не личных) местоимений: tyukuə-r°xa ‘как этот’, xībya-rəxa ‘как кто’, xurka-rəxa ‘как какой’ [Ibid.: 35], а также присоединяется к составляющей: pəryidye-nya-q wenyako-r°xa-q (быть.черным-ptcp.ipfv-pl собака-sim-pl) ‘как черные собаки’ [Ibid.]. Формы эссива употребляются в адвербиальной позиции, формы симилятива — в атрибутивной. Таким образом, в тундровом ненецком языке наблюдаются показатели, близкие к падежным, кодирующие отношения как на уровне именной группы, так и на уровне клаузы.

В рассмотренных уральских языках обнаруживается небольшое число строго атрибутивных (т. е. не совпадающих с комитативом и каритивом соответственно) проприетивных и привативных показателей, которые близки к словоизменительным: это проприетивный -u / -v в мокшанском, проприетивный -An и привативный -də̑mə̑ / -dӛmӛ в горномарийском. Однако ни один из них не обладает падежными свойствами в полной мере. Более того, разные показатели в разной степени отклоняются от словоизменительного прототипа: так, суффикс проприетива -An в горномарийском языке обладает меньшим числом падежных свойств, чем привативный -də̑mə̑ / -dӛmӛ, который, в свою очередь, имеет ограничения на производящую основу в сравнении с падежным показателем каритива -de.

При этом в удмуртском языке существуют комитативные и каритивные показатели, дериваты которых употребляются как в адвербиальной, так и в атрибутивной позиции и которые обладают полным набором падежных свойств. Каритивный/привативный показатель -ftəmə в мокшанском языке по своим морфосинтаксическим свойствам ближе к (ядерным) падежам, чем проприетивный -u / -v. Таким образом, показателям комитатива и каритива в целом более свойствен падежный статус, чем проприетивным и привативным.

Замечу, что обладание неполным набором падежных свойств может быть характерно не только для комитатива, каритива и соответствующих атрибутивных показателей, но и для семантических падежей вообще по сравнению с грамматическими. Такая ситуация наблюдается в мокшанском языке, где иллатив, инессив, элатив и пролатив наряду с каритивом не различают числа производящей основы (подробнее о статусе этих падежей и каритива/приватива -ftəmə см. [Hamari 2012]). Таким образом, наблюдается континуум между словоизменением и словообразованием, внутри которого позицию ближе к словообразованию склонны занимать атрибутивные показатели по сравнению с адвербиальными (в том числе такими, дериваты которых способны занимать атрибутивную позицию) и семантические падежи по сравнению с грамматическими.

Показатели, занимающие промежуточное положение между словоизменительными и словообразовательными, могут анализироваться в рамках двух подходов: синтаксической аффиксации и смешанных категорий. Ниже я рассмотрю, насколько эти подходы применимы к материалу уральских языков.

4.3. Проприетивные и привативные аффиксы в терминах синтаксической аффиксации и смешанных категорий

Проприетивные и привативные аффиксы в рассмотренных уральских языках часто не сочетаются со словоизменительными показателями производящей основы — числовым и посессивным маркированием. То же ограничение наблюдается в селькупском языке (12), а также в тюркских языках, материал которых проанализирован в [Гращенков 2015], например, в казахском: *түк-тер-тi (волос-pl-propr) ожид.: ‘волосатый’, ^??түк-тер-сіз (волос-pl-priv) ожид.: ‘безволосый’.

(12) (*təpyn) *mɔːt-ty-symyl’ qum

он.gen дом-poss.3sg-propr мужчина

‘мужчина с его [т. е. своим] домом’ [Nikolaeva, Spencer 2007: 8]

В примере (12) запрет на посессивное маркирование основы подкрепляется запретом на зависимый посессор. Однако в уральских языках встречаются примеры, в которых ограничение на словоизменительное маркирование основы наблюдается при отсутствии соответствующего ограничения на составляющую. Так, в следующем примере из горномарийского суффикс каритива/приватива -də̑mə̑ / -dӛmӛ не сочетается с посессивным показателем, но зависимый посессор при производящей основе грамматичен:

(13) [Дед Мороз на празднике раздает всем подарки, кому-то успел, кому-то нет.]

mӛń-ӛn ^окpodarka-dӛmӛ / *podarka-em-dӛmӛ / *podarka-də̑m-em

я-gen подарок-car/priv подарок-poss.1sg-car/priv подарок-car/priv-poss.1sg

t’et’ä-vlä mӛń do-k-em tol-ə̑štə̑

ребенок-pl я у-ill2-poss.1sg приходить-juss.pl

‘Пусть дети без моих подарков подойдут ко мне’. [Хомченкова 2022: 293]

При этом в другом контексте — например, при оформлении падежным показателем инессива — основа с зависимым местоименным посессором получает посессивное маркирование: mə̈n’-ə̈n vär-ə̈št-em (я-gen место-ine-poss.1sg) ‘на моем месте’ [Кашкин и др. 2019].

Данные тундрового ненецкого языка позволяют увидеть обратную асимметрию: в [Nikolaeva 2014: 35] приводится пример опционального¹² числового согласования на зависимом производящей основы, но сама основа не может быть маркирована по числу:

(14) nyudya-q xalya-sawey° to

маленький-pl рыба-propr озеро

‘озеро с мелкой рыбой’ [Nikolaeva 2014: 35]

Приведенные примеры показывают, что ограничение на словоизменительное маркирование основы имеет морфологическую, а не синтаксическую природу: в то время как вся составляющая может иметь признак числа или посессивности, атрибутивизирующий показатель — проприетива или приватива — не сочетается с соответствующим маркированием вершины. Это явление может затруднить анализ в терминах синтаксической аффиксации (или по крайней мере требует дополнительных шагов в объяснении), поскольку, как можно убедиться, аффикс взаимодействует непосредственно с маркированием производящей основы.

С другой стороны, описанные выше случаи представляют некоторую трудность и для подхода смешанных категорий. Так, в [Nikolaeva 2008: 993], а ранее в [Кузнецова и др. 1980: 194] (см. также подобные примеры в [Spencer, Nikolaeva 2017]) обсуждались показатели проприетива и координатива (‘размером с Х’) в селькупском языке. Если симилятивный показатель -symyl’ не сочетается как с посессивным маркированием производящей основы, так и с зависимым посессором (хотя зависимое прилагательное допускается) (15a), то координатив -ššal’ допускает и то и другое (16).

(15) a. ont mɔ:s-symyl’ qum

собственный дом-propr человек

‘человек с собственным домом’ [Nikolaeva 2008: 993]

1. *mɔ:s-any-symyl’

дом-poss.1sg-propr

‘с моим домом’ [Ibid.]

(16) a. uty-t tɔnty-ššal’ po:

рука-gen толщина-coord дерево

‘дерево толщиной с руку’ [Ibid.]

1. qaql-any-šăl

нарта-poss.1sg-coord

‘величиной с мою нарту’ [Ibid.]

Ситуация с показателем приватива -də̑mə̑ / -dӛmӛ в горномарийском и с проприетивом -sawey° в тундровом ненецком — промежуточная между двумя случаями, которые иллюстрируются в (15a, 16). В (13) зависимый генитивный посессор при производящей основе указывает на то, что для нее семантически возможен посессивный контекст, а согласование по числу на зависимом прилагательном в (14) — на то, что производящая основа (по крайней мере семантически) маркирована множественным числом. Однако в обоих случаях категория посессивности или числа не выражается на самой основе, маркированной атрибутивизатором. Таким образом, возникает задача объяснить не только то, какие именные свойства сохраняет имя при атрибутивизации, но и то, почему эти свойства могут выражаться на зависимых производящей основы, но не на самой основе.

5. Заключение

В работе проанализированы морфосинтаксические свойства проприетивных и привативных, а также комитативных и каритивных показателей в некоторых языках уральской языковой семьи.

Как правило, в этих языках выделяются специальные средства для выражения отношений обладания и отсутствия обладания в рамках именной группы. При этом приватив чаще не имеет собственного средства выражения (вместо этого используется каритивный маркер), чем проприетив. Кроме того, проприетивные средства более многочисленны и разнообразны по своим морфосинтаксическим свойствам. Таким образом, исследование показывает, что между атрибутивными показателями наблюдается отношение маркированной оппозиции, которое было ранее выявлено между комитативом и каритивом в [Stolz et al. 2007].

Проприетивные и привативные аффиксы в уральских языках, как правило, не имеют падежного статуса, но и не могут быть названы словообразовательными показателями, поскольку часто присоединяются к основе с зависимыми. При этом некоторые из них обнаруживают морфологические запреты, не сохраняющиеся на синтаксическом уровне, что затрудняет их анализ в терминах как синтаксической аффиксации, так и смешанных категорий. Данные уральских языков, таким образом, дополняют представление о показателях, занимающих промежуточное положение между словообразовательными и словоизменительными.

У атрибутивных дериватов наблюдается больше ограничений на производящую основу, чем у адвербиальных. В частности, редко допускается высокий референциальный статус атрибутивизируемой именной группы. Можно предполагать, что это связано с употреблением в приименной позиции, то есть «внутри участника». Чтобы подтвердить это, необходимо дополнительно изучить свойства дериватов, которые могут употребляться как в атрибутивной, так и адвербиальной позиции.

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ

Архангельский, Медведева 2014 — Архангельский Т. А., Медведева М. Корпус удмуртского языка. 2014. Электронный ресурс: http://udmurt.web-corpora.net/udmurt_corpus/search.

Кашкин и др. 2019 — Кашкин Е. В., Белова Д. Д., Бурукина И. С., Винклер М. А., Давидюк Т. И., Данилова А. А., Демина Ю. М. и др. Корпус горномарийских текстов. 2019. Электронный ресурс: http://hillmari-exp.tilda.ws/corpus.

Glosbe — Мультиязычный онлайн-словарь Glosbe. Электронный ресурс: https://glosbe.com/fi.

Salminen 2023 — Salminen T. Tundra Nenets sample sentence corpus. 2023. Electronic resource: https://www.mv.helsinki.fi/home/tasalmin/tn_corpus.html.

Skribnik 2017 — Skribnik E. Ob-Ugric Database: analysed text corpora and dictionaries for less described Ob-Ugric dialects. 2017. Electronic resource: https://www.oudb.gwi.uni-muenchen.de/index.php?abfrage=search_glossed_corpus.

¹ В работе помимо данных северномансийского языка используются материалы восточно- и западномансийского идиомов, на данный момент исчезнувших. Хотя мансийские идиомы обычно не рассматриваются как отдельные языки, они описываются как таковые, например, в [Salminen 2010] (см. также сайт проекта «Языки России» ИЯз РАН https://jazykirf.iling-ran.ru/groups/Ob-Ugric.shtml).

² Несмотря на наличие весьма новых и подробных описаний, таких как грамматика южносаамского языка [Kowalik 2023], достаточного количества контекстов на исследуемые показатели не нашлось ни в них, ни в доступных корпусах.

³ Данные собраны методом элицитации (перевод предложений с русского на тундровый ненецкий) в письменном виде от двух носительниц языка, проживающих в Салехарде и Нарьян-Маре соответственно.

⁴ Один из рецензентов замечает, что контексты с проприетивным дериватом в предикативной позиции (Мужчина стал бородатым) не подпадают под такое определение. Действительно, определение строится исходя из (прототипической для лексем со значением признака) позиции атрибутивного зависимого при вершине (бородатый мужчина). Способность проприетивных и привативных дериватов употребляться в предикативной позиции, на мой взгляд, вторична и зависит в том числе от того, какие именные предикаты допустимы и как оформляются в конкретном языке.

⁵ Различия в сочетаемости показателей, по крайней мере в некоторых случаях, объясняются скорее особенностями числового и посессивного маркирования в языке в целом, чем свойствами отдельных (проприетивных или привативных) показателей. Так, в мокшанском языке только формы ядерных падежей (номинатива, генитива и датива) могут быть маркированы по числу, тогда как посессивное маркирование допускается также на формах пространственных падежей и каритива [Холодилова 2018: 86].

⁶ В первую очередь имеются в виду корпуса удмуртского [Архангельский, Медведева 2014] (9,57 миллионов словоупотреблений) и горномарийского языков [Кашкин и др. 2019] (63522 словоупотребления).

⁷ Я не рассматриваю употребления дериватов в аргументной позиции, поскольку это свойство (в форме, немаркированной по падежу) было обнаружено только у комитативных производных на -sawey°-h в тундровом ненецком языке, которые употребляются в функции пациентивного (в некоторых контекстах инструментального) участника: sya-cawey°-h masi°-q (лицо-com-adv умыть-refl.3sg) ‘он умылся’ [Salminen 2023].

⁸ В работе не рассматриваются морфосинтаксические свойства адложных показателей, поскольку предполагается, что они не имеют ограничений, свойственных морфемам. Тем не менее, адлоги отражены в таблице, чтобы система каждого языка была представлена полностью.

⁹ См., например, определение в [Плунгян 2003: 161–162], согласно которому, падеж — это словоизменительная категория, маркирующая отношение управления на зависимых.

¹⁰ Термин «падеж», разумеется, в рамках конкретного описания может применяться и нестрого, в том числе к показателям, не проявляющим всех свойств ядерных падежей в данном языке. В этом разделе речь пойдет в первую очередь о тех случаях, когда по той или иной причине такое решение представляется несостоятельным.

¹¹ Разумеется, всегда остается вероятность, что рассматриваемый показатель в конкретном языке является единственным падежом, который может выступать в качестве внутреннего показателя при множественном падежном маркировании: в мокшанском языке в такой функции используются всего несколько падежных или близких к падежным показателей, тогда как общее число таких аффиксов составляет около 20; см. [Холодилова 2018: 86].

¹² В грамматике [Nikolaeva 2014] такие примеры единичны. Данных о том, как их грамматичность оценивается носителями языка, не приводится в грамматике и нет в моем распоряжении.

Об авторах

Ксения Михайловна Лапшина

Автор, ответственный за переписку.
Email: xenilapshina@gmail.com
Россия, Москва

Список литературы