Formation of Legal Awareness Through Children’s Literature (Based on the Works of the 1930s)

Full Text

Введение

Философская энциклопедия определяет правосознание как «совокупность взглядов, идей, выражающих отношение людей, социальных групп, классов к праву, законности, правосудию, их представление о том, что является правомерным или неправомерным»69. Одну из сторон правосознания составляют чувства и эмоции индивидуума по отношению к действующему праву, сформированные поведенческие установки и субъективное видение мира. На их основании формируется правовая психология отдельного индивидуума или целой социальной группы.

Формирование правосознания ставит своей целью создание у человека позитивного отношения к правовым установкам. И среди многочисленных инструментов формирования правосознания как элемента правовой культуры одно из важнейших мест занимает литература.

Пропаганда, идеология, целенаправленное правовое воспитание создают правовую информированность, способствуют передаче знаний о праве, однако оценочное восприятие, формирование субъективного суждения и поведенческого элемента лежит скорее в сфере культуры, чем идеологии. Литература в этом аспекте занимает особое место: она способствует воспитанию правовых ценностей, формированию нравственной личности и правового поведения посредством художественного образа. Это важнейшее средство правового воспитания, создающее доступными восприятию каждого возраста средствами правильное понимание правовых норм. Отечественной литературе всегда была свойственна четко обозначенная общественная позиция, в том числе и по различным правовым вопросам. И, несомненно, литература как один из носителей политической идеи играет диалектическую роль: с одной стороны, отражает, а с другой – создает правопонимание и правосознание человека.

Таким образом, мы можем определить цель данного исследования: анализ роли литературы в формировании правосознания несовершеннолетних. Масштабность подобного исследования заставляет авторов ограничиться определенными временными рамками – 1930-ми гг.

Анализ взаимодействия права и литературы представляется нам сегодня как нельзя более актуальным, так как постсоветский период, к сожалению, не выработал для формирования правосознания молодого человека определенных схем и алгоритмов. Таким образом, обращение к истории нашей страны в поиске взаимосвязи художественных произведений и юридических документов может оказаться поучительным и немаловажным для студентов юридических вузов.

Литературный обзор

В современной науке не так много работ, посвященных данной теме. Зачастую рассматривается понятие правопонимания, сформированного в обществе, иногда – правосознание отдельной личности. Подобный подход мы видим в работах А. В. Дербиной [1], которая разводит понятия общественного и индивидуального правосознания. Она считает, что «регулирующее воздействие правосознания обязательно предполагает включенность в данный процесс правовых чувств, настроений и переживаний личности», и вводит понятие «правовое воображение субъектов правотворчества» [1, с. 171]. Исследователь рассматривает правосознание личности не только как социально-правовую, но и как нравственную категорию. Аналогичные взгляды свойственны и другим ученым: М. А. Гусаровой [2], А. С. Бондареву [3], а также Л. К. Манаковой [4] и А. А. Миргородскому [5], которые строят свои концепции на понимании правосознания И. А. Ильиным.

Научных исследований, в которых была бы рассмотрена литература через взгляд права или право с точки зрения литературы, тоже немного. Например, в работе И. К. Субботиной и Л. П. Горевой «Формирование правосознания личности на основе произведений русской литературы» рассматривается вопрос о воздействии литературы на формирование правосознания и прямо декларируется тесная связь между правом и литературой, поскольку, по мысли авторов, «закон и практика его применения часто служили основой для глубоких художественных обобщений в литературном творчестве» [6, с. 240]. В статье А. А. Тимофеевой «Русская художественная литература как компонент повышения профессиональной правовой культуры юристов» вопросы права анализируются через призму их художественного осмысления русскими писателями XIX в. Исследователь отмечает «…потенциал художественной литературы, дающий возможность закрепления теоретических знаний на основе эмоционального восприятия информации» [7, с. 311]. Подобный взгляд свойственен А. В. Фатееву, который в монографии «Сталинизм и детская литература в политике номенклатуры СССР» [8] проанализировал проблему создания и функционирования художественных образов советской детской «социальной» литературы в исторической среде в 1930–1950-е гг. Автор показал не только отражение общества в литературе, определенное идеологическим видением, но и роль детской литературы в программировании сознания граждан в рамках социальной инженерии, проводимой в это время руководством СССР.

´

Обсуждение проблемы

В ХХ веке после Октябрьской революции в СССР произошел серьезнейший мировоззренческий переворот. Традиционные культурные ценности переживали цивилизационный вызов, и это нашло отражение в культуре, искусстве, литературе.

Перед авторами стояли серьезнейшие задачи: создать новую образовательную парадигму, укладывающуюся в идею социалистического реализма, а также методами художественного отражения действительности способствовать созданию нового человека, наполнению его правильными, идеологически выверенными элементами правового сознания.

Целенаправленное создание произведений, формирующих идеологически выверенный образ советского человека, является одним из признаков советской литературы эпохи социалистического реализма.

В Уставе Союза писателей СССР, принятом на Первом съезде Союза писателей в 1934 г., было дано следующее определение социалистического реализма: «Социалистический реализм, являясь основным методом советской художественной литературы и литературной критики, требует от художника правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. Причем правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания в духе социализма»70.

Секретарь ЦК ВЛКСМ Ольга Мишакова в одном из своих выступлений в 1938 г. отмечала: «Товарищ Сталин называл писателей инженерами человеческих душ. Эти слова имеют особое значение для детской литературы» (цит. по: [8]). «Инженерия» нового человека, переделка и перековка старого, формирование «идеологически правильной» личности – вот одна из важнейших, если не основная, цель литератора эпохи социалистического реализма.

1930-е годы в СССР ознаменовались внутриполитической борьбой и особыми усилиями по строительству социалистического общества. Ужесточение уголовного законодательства в сфере защиты социалистической собственности проявилось в принятии 7 августа 1932 г. Постановления ЦИК СССР и СНК СССР «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»71. В нем указывалось, что «общественная собственность (государственная, колхозная, кооперативная) является основой советского строя, она священна и неприкосновенна, люди, покушающиеся на общественную собственность, должны быть рассматриваемы как враги народа, ввиду чего решительная борьба с расхитителями общественного имущества является первейшей обязанностью органов советской власти».

Часть II данного документа гласила:

«1. Приравнять по своему значению имущество колхозов и кооперативов (урожай на полях, общественные запасы, скот, кооперативные склады и магазины и т. п.) к имуществу государственному и всемерно усилить охрану этого имущества от расхищения.

2. Применять в качестве меры судебной репрессии за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты – расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества.
3. Не применять амнистии к преступникам, осужденным по делам о хищении колхозного и кооперативного имущества».

Постановление о хищении государственной собственности усиливало нормы Постановления ЦИК СССР «Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления)» от 25 февраля 1927 г., п. 7 которого гласил: «Подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, а равно кооперации, совершенный в контрреволюционных целях путем соответствующего использования государственных учреждений и предприятий или противодействия их нормальной деятельности, а равно использование государственных учреждений и предприятий или противодействие их деятельности, совершаемое в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций, влекут за собою применение мер социальной защиты, указанных в ст. 2 настоящего Положения» (п. 2 подразумевал расстрел. – С. З., Н. С.)72. Отныне любое преступление против государственной собственности могло быть приравнено к контрреволюционному деянию и ответственность за него начиналась с 12 лет.

Указанное Постановление предусматривало фактическое понижение возраста уголовной ответственности. УК РСФСР 1926 г. (ст. 22) прямо запрещал применение расстрела по отношению к несовершеннолетним: «Не могут быть приговорены к расстрелу лица, не достигшие восемнадцатилетнего возраста в момент совершения преступления…»73, однако Постановлением ЦИК СССР № 3 и СНК СССР № 598 от 7 апреля 1935 г. «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних» из ведения союзных республик изымалось право самостоятельно определять минимальный возраст наступления уголовной ответственности. Предписывалось привлекать несовершеннолетних к ответственности за совершение особо тяжких преступлений начиная с 12-летнего возраста за кражу, нанесение увечий или причинение насилия, убийство или попытку убийства74. Возникала коллизия, которую удалось преодолеть изданием секретного циркуляра прокуратуры СССР и Верховного Суда СССР от 20 апреля 1935 г., запретившего применять расстрел к несовершеннолетним. Но при этом сохранялась возможность применения наказания некоторых статей к подросткам начиная с 12 лет. Таким низким возраст уголовной ответственности оставался до 1941 г., когда указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 мая 1941 г. «Об уголовной ответственности несовершеннолетних»75 было установлено, что минимальный возраст уголовной ответственности – 14 лет, однако за совершение преступных деяний, обладающих повышенной опасностью, возрастной порог оставлен без изменений – 12 лет. Для лиц, не достигших 12-летнего возраста, подразумевалось применение мер социальной защиты медико-педагогического характера, а именно помещение в специальное лечебно-воспитательное заведение (ст. 12, 25 и 25 УК РСФСР 1926 г.).

С чем было связано такое ужесточение права по отношению к несовершеннолетним? 1920–1930-е гг. в СССР ознаменовались гражданской войной, раскулачиванием и значительными репрессиями, что способствовало появлению беспризорности, росту числа деклассированных элементов. На этом фоне масштабы вовлечения детей и подростков в совершение преступлений были огромны. Перед государством была поставлена задача не просто искоренить детскую преступность, но и ликвидировать каналы, способствующие ее возникновению и развитию.

Разумеется, решить эту задачу только репрессивными мерами ужесточения ответственности было невозможно. Следовало создать и воспитать нового человека, с новым уровнем правосознания, для которого будут действовать новые идеалы социалистического общества. Формы и методы подобного воспитания новое государство заимствовало у старого: как можно ранее, еще с дошкольного возраста начать правовое воспитание юного гражданина. И самым доступным средством ознакомления детей с основами правомерного поведения является литература. Именно поэтому мы можем говорить о возникновении в 1930-е гг. целой индустрии детской культуры и литературы.

После вступления СССР в Лигу Наций и I Съезда писателей среди «инженеров человеческих душ» царила растерянность: что писать? «Какова доза политики? – интересовался Л. Кассиль. – Одно время книга была перенасыщена политикой, а теперь говорят, – нужна развлекательная, веселая книга» (цит. по: [8]). Споры о том, что писать, как писать и про кого писать, ведутся на страницах газет, в школах, в кабинетах чиновников, в новом издательстве Детгиз (Детиздат). Главная мысль этого времени: новая реальность породила нового ребенка, и его воспитание требует новых средств – не морализаторства «в лоб», а долговременной пропаганды с высокими идейно-художественными принципами и эстетикой. Возникает постулат о том, что литература не только воспитывает, но и проявляет себя как суггестия, внушающее начало. Недаром в 1930-е гг. рождается императивная конструкция – «должны внушить детям». Воздействие предполагается через эстетический идеал, который проявляется как в положительных, так и в отрицательных образах.

Воспитание законопослушного гражданина, отвергающего любое нарушение закона на подсознательном, эмоциональном уровне, становится одной из задач детской литературы. Важен не столько когнитивный, сколько эмоциональный уровень законопослушного поведения, и именно этим объясняется мотивация поступков и поведения персонажей – «строгий отбор «хорошего» и «плохого», «правильного» и «ошибочного», т. е. целесообразного и нецелесообразного с точки зрения государственной воспитательной доктрины» [9, с. 27]. Формирование нормативных морально-нравственных качеств, которые общество желало видеть в детях, должна взять на себя детская литература.

В 1930-е годы выходят в свет произведения Аркадия Гайдара, в которых рисуется образ советского ребенка с формирующимся правосознанием: в 1935 г. – «Военная тайна», 1939 г. – «Судьба барабанщика», 1940 г. – «Тимур и его команда». Герои первых двух книг в духе времени сталкиваются с вредителями, шпионами и врагами народа, а вот в «Тимуре...» мы видим конфликт двух мировоззрений: мировоззрения закона и мировоззрения улицы. Квакин – воплощение мировоззрения улицы, которое оценивало воровство яблок из чужих садов как своего рода доблесть и молодечество. Тимур же – новый герой, герой закона, положительный, но при этом не «плакатный». Это герой решительный, смелый, умный, но при этом добрый, сочувствующий другим, понимающий их. Он не лишен сомнений и внутреннего личностного конфликта и сам не всегда следует букве закона. При этом Тимур на протяжении почти всего предвоенного десятилетия остается практически единственным положительным героем-ребенком. Причем ребенком-гражданином, патриотом, действующим организатором подлинно важных пионерских дел. Тимур – гармоничный образ, сочетающий черты гражданина и естественного, свободного человека. В нем отразилось желание видеть ребенка равноправной личностью, внутренний мир которой сформирован новыми нравственными ценностями и правосознанием.

В произведении Рувима Фраермана «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви» (1939) мы видим в основном душевные переживания героев. Но эпизод, когда Таня Сабанеева берет собачью упряжку Фильки, чтобы помочь своему другу Коле, сближает это произведение с повестью Гайдара, в которой Тимур сбивает замок с гаража и берет мотоцикл дяди, чтобы помочь Женьке. Сходство данных казусов в произведениях, написанных практически в один год, настолько явно, что дает возможность сделать однозначный вывод: идея высшей ценности общественной пользы отметает уважение к частной собственности. Советский человек должен при необходимости жертвовать личной собственностью для высших идеалов. В некоторой степени мы имеем дело с коллизией права и социалистической морали, где мораль и общественные идеалы играют превалирующую роль.

Подобное формирование штампов правильного правового поведения мы видим на всех уровнях детской литературы и для всех возрастов: в сказках («Цветик-семицветик» В. Катаева, 1940 г.), в рассказах («Синие листья» В. Осеевой, 1940 г.), в повестях («Старик Хоттабыч» Л. Лагина, 1938 г.). Одобряемым личным качеством положительного героя, противопоставленного герою отрицательному, признается жертвовать собой и своей собственностью, а также легко пользоваться чужой при определенных обстоятельствах, которые можно было бы отнести к «крайней необходимости».

Однако подобное отношение к чужой собственности не распространяется на собственность государственную (общественную). Многие исследователи отмечают, что в 1930-е гг. на волне формирования идеологии обобществления возникло ложное отношение к общественному как к «ничейному» (см., например: [9]). Следовательно, перед писателями встает задача формирования у детей уважительного отношения к социалистической собственности. Это приобретает особое звучание после принятия так называемого «закона о пяти колосках» – Постановления ЦИК СССР и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»76. Жесткость мер, предусмотренных данным Постановлением, заставляла людей с большей ответственностью относиться к государственному имуществу. Трудно было преодолеть менталитет советского человека, его картину мира и его аксиологию, выраженную, в частности, в переделке фразы из песни в пословицу: «Все вокруг колхозное, все вокруг мое». Общее – значит ничье? Можно брать? И. В. Пыхалов в статье «Закон о пяти колосках» пишет: «Новоиспеченные колхозники, ревностно защищавшие свое имущество, как правило, не горели желанием столь же рьяно заботиться о колхозном добре. Мало того, многие из них и сами норовили украсть то, что плохо лежит» [10, с. 100].

Эти взгляды родителей усваивали и дети, появилось даже нарицательное «несун» – человек, работник предприятия или начальник, совершающий вынос (т. е. кражу) с места работы сырья, продукции, средств производства и других материальных ресурсов. Родители «несли» с полей и заводов, что могли, и дети не отставали. Именно поэтому государство не ограничивается ужесточением законодательства, а выдвигает идеологический запрос на создание произведений для детей, формирующих правильное правовое поведение. Осуждение ворующего яблоки Квакина – не единичный пример.

Более показателен в этом плане рассказ Николая Носова «Огурцы»

(1938).

Сюжет рассказа прост. Два друга, Павлик и Котька, забрались на колхозное поле и нарвали огурцов. Старый сторож не мог догнать шустрых мальчишек, и они благополучно убежали. Однако Павлик быстро смекнул, что лучше от огурцов избавиться, а простодушный Котька принес добычу домой. Но мама не приняла сына, обвинив его в воровстве, и отправила назад, на колхозное поле. Преодолев страх, Котька повинился перед сторожем, вернул огурцы и с легким сердцем пошел домой.

Возраст Котьки неизвестен. Но чувствуется, что он явно младше Павлика и живет с убеждением, что весь мир принадлежит ему. Все общее: и солнце, и речка, и огурцы на колхозном поле. Мук совести от взятого без разрешения он не испытывает, радостно сообщая маме: «Мама, я тебе огурцов принес!» Но мама не разделяет его радости и Котькины эвфемизмы «нарвал», «взял», «так просто» пресекает жесткой фразой: «Значит, украл?» Она отправляет сына назад, не обращая внимания на его слезы, хотя и объясняет, что могут наказать сторожа: «Ведь дедушка за эти огурцы отвечает. Узнают, что огурцы пропали, скажут, что дедушка виноват. Хорошо будет?» Кульминация разговора построена на социалистическом постулате о «правильных» советских детях:

«Мама стала совать огурцы обратно Котьке в карман. Котька плакал и кричал:

– Не пойду я! У дедушки ружье. Он выстрелит и убьет меня.

– И пусть убьет! Пусть лучше у меня совсем не будет сына, чем будет сын вор».

Суровый приговор мать подкрепляет репликой вслед: «Или неси огурцы, или совсем уходи из дому, ты мне не сын!»

Сегодняшние педагогические рекомендации осудили бы подобные методы воспитания, общественное мнение (например, пост в ЖЖ «Н. Носов. “Огурцы”, или Как воспитать аморального человека»77) также воспринимает поступок матери с позиции современного мира.

Однако в 1938 г. воспитательная цель детской литературы отражала иную объективную реальность и ставила перед собой иные задачи по формированию правомерного поведения и ребенка, и родителей. Автор показывает правильную с идеологической точки зрения мотивацию родителя – матери Котьки, рассуждающей не о детской психологии, а об ответственности за формирование гражданина социалистического государства. Мать в произведении Н. Носова осознает, что своей, может излишней, суровостью навсегда отобьет у сына охоту воровать. И это для нее является главным.

Нельзя не согласиться, что рассказ вызывает сильный отклик. Как отмечает Л. В. Долженко, «эмоции в изображении Носова выполняют адаптивную, атрибутивную и мотивационную функции, чем определяется их место в структуре художественного текста: они являются главной движущей силой в развитии сюжета, в создании образа-характера, образуют проблематику» [9, с. 28]. Эмоциональное воздействие, которое несут в себе персонажи, настолько велико, что и сегодня вызывает споры. Но в свое время рассказ был весьма наглядным пособием для воспитания законопослушного гражданина.

Заключение

Формирование правосознания в детском возрасте – процесс многоаспектный и многоуровневый. Идеологический запрос на создание произведений для детей, формирующих правильное правовое поведение, породил целую индустрию детской литературы, в которой учитывались психологические особенности детского возраста: стремление к подражанию, возможность оценить себя, взаимоотношения на основе эмоций и чувств. Посредством правильно выстроенных литературных образов у читателя с раннего детского возраста должны были формироваться определенные стереотипы правомерного поведения. Произведения, уходящие от прямой назидательности, «внушали» читателю правильные установки, добивались того, чтобы они стали естественными для человека.

Итак, литература в 1930-е гг. становится одним из мощных инструментов формирования правосознания. Будущий советский гражданин с детства получал положительный пример для подражания, учился осуждать отрицательное поведение персонажей, встраивал себя в систему социальных и нравственных ценностей. Внутренняя активность личности преобразовывалась, таким образом, во внешнюю деятельность: в готовность реализовать правовые предписания, осудить правонарушение, пресечь противоправный поступок. Лучшие произведения 1930-х гг. в образах героев дают гармоничный сплав социального и индивидуального, т. е. отношений, в которые включен человек, и сформированных в нем личных свойств и качеств. Поэтому мы можем говорить об отражении в литературе реальной действительности и в то же время – о «пересоздании» ее по запросам общества.

About the authors

Svetlana S. Zgorzhelskaya

Russian State University of Justice named after V. M. Lebedev

Author for correspondence.
Email: nirs_raj@mail.ru
ORCID iD: 0000-0003-2541-2346

Cand. Sci. (Law), Associate Professor, Associate Professor of the Theory of Law, State and Judicial Authority Department

Russian Federation, Moscow

Natalia Yu. Solovjeva

Russian State University of Justice named after V. M. Lebedev

Email: nayusol@rambler.ru
ORCID iD: 0000-0003-1385-6919

Cand. Sci. (Art Criticism), Associate Professor, Associate Professor of the Russian Language and Speech Culture Department

Russian Federation, Moscow

References

Supplementary files