The first Ukrainian studies of the works of the classic of Crimean Tatar poetry Gazai (Gazy Giray Khan)

Full Text

Один из наиболее выдающихся представителей старинной крымскотатарской литературы Бора Газы Герай Хан Газаи (годы жизни – 1554–1607) снискал особое признание не только в тюркском мире, но и за его пределами, о чем, в частности, свидетельствуют основательные труды австрийского историка-ориенталиста Йозефа фон Гаммера-Пургшталя (1774–1856) [6; 19]. Его исследования, прежде всего работа «История Крымского ханства под османским правлением», стали основным источником написания статьи Ивана Франко «Крымский хан Гази-Гирей (1588–1607) и некоторые его стихотворения» [15].

Наследие И. Франко (1856–1916) характеризуется особой интеллектуально-эмоциональной насыщенностью разножанровых художественных произведений, многогранностью настоятельных поисков в сферах литературоведения, фольклористики, эстетики, философии и других гуманитарных наук. Фигура автора возвышается на грани двух эпох – классического реализма и модернизма. И как творец, и как исследователь литературы он достойно суммирует многовековое ее развитие и не только предвосхищает, но и определяет, прокладывает новые художественные пути. Пограничье эпох, выпавшее на долю И. Франко, эффектно сочетается также с пограничьем «геокультурных пространств» [3, с. 299]. Самоотверженно служа украинской национальной культуре, писатель плодотворно способствует ее творческому взаимодействию с другими славянскими и западноевропейскими культурами. Хотя он и не считал себя ориенталистом, все же глубоко интересовался также культурами Востока.

И. Франко, например, принадлежит основательная рецензия на впервые изданный во Львове в 1901 году сборник стихотворений «Пальмовые ветви» Агатангела Крымского (1871–1842), выдающегося украинского поэта-модерниста и ученого, в творческом наследии которого ориенталистика занимает ведущее место. Эта рецензия впервые была опубликована в издававшемся в ту пору во Львове журнале «Літературно-науковий вісник» («Литературно-научный вестник»): 1902, т. 17, кн. 2, с. 115–125. Как справедливо отмечает И. Франко, сборник исполнен чарующей ориентальной экзотики, которая, однако, не является самодостаточной, а предстает в свете восприятия интеллигентного европейца. И. Франко пишет о «Пальмовых ветвях»: «Веет какое-то необычное, экзотическое дыхание от этих стихов, нечто такое, как запах одновременно пьянящей и дразнящей туберозы; есть в них что-то невыравненное, несгармонизированное: ориентальные тона и пейзажи и родные нам, близкие и знакомые отклики нового, европейского, да еще и украинского сердца. Сирийские и кавказские пейзажи и сцены не только обрисованы украинским словом, но и увидены украинским глазом, тем степным глазом, привыкшим к широким, ясным контурам и резко обозначенным очертаниям. Поэт нигде не теряется в ориентальной мгле, нигде не маскируется под ориентального человека, как это, например, любил делать Адам Мицкевич в своих «Крымских сонетах»; современный европеец с его взглядами, заботами и утомленными нервами видны здесь везде как элемент дисгармонии в этом чарующем мире» [16, с. 294]. Если в «Крымских сонетах» А. Мицкевича экзотическая окружающая среда преимущественно созвучна внутреннему миру лирического героя, то в «Пальмовых ветвях» А. Крымского чувствуется некая художественно мотивированная дисгармония. Само сравнение стихотворений А. Крымского с «Крымскими сонетами» весьма симптоматично. Известно, что А. Крымский писал «Пальмовые ветви» под влиянием непосредственных впечатлений двухлетнего научного путешествия в Ливан и Сирию (1896–1898). Но известно также, что А. Крымский не раз бывал в Крыму, и вполне вероятно, что в дальнейшей работе над поэтическим сборником основой экзотической образности могла служить и крымская натура, созвучная ливанской и сирийской. По крайней мере, предисловие ко второму изданию «Пальмовых ветвей», вышедшему в 1902 году, написано в Крыму – в Алупке [5, с. 24].

Как отмечалось, во многих своих трудах И. Франко предстает одновременно как литературовед и переводчик. Сочетая дар аналитика-исследователя и талант художника-переводчика, он часто дополняет свои литературоведческие разыскания пространными цитатами, представляя читателю преимущественно не отрывки, а целые поэтические произведения авторов, о творчестве которых он пишет. Таков, например, большой, в свое время даже изданный отдельной книгой труд о знаменитом итальянском поэте Данте Алигьери. Такой подход характерен и для статьи «Крымский хан Гази Гирей (1588–1607) и некоторые из его стихотворений» [15, с. 609–613], предстающей одним из важных явлений литературоведческой и поэтической ориенталистики И. Франко.

Эта востоковедческая работа выдающегося украинского поэта и ученого в последнее время привлекает особое внимание исследователей. На нее ссылается в предисловии к антологии крымскотатарской поэзии один из составителей и переводчиков этого издания Микола Мирошниченко: «Почти двадцать лет руководил ханством Бора Газы Герай Второй, замечательный лирик, выбравший себе творческое имя Газаи. До сегодняшнего дня дошло около шестидесяти его утонченных газелей, месневи «Водяная мельница» и две философски насыщенные небольшие поэмы – «Роза и соловей», «Спор между кофе и вином». Этот незаурядный хан в совершенстве знал арабский и писал на нем. Был замечательным музыкантом, сохранилось более семидесяти его песенных и инструментальных произведений, главным образом для танбура. Некоторые песни Бора Газы Герая стали поистине народными и не утратили популярности по сей день. Так суждено, что Бора Газы Герай Газаи – первый поэт, с которого Украина начала открывать для себя мир крымскотатарской художественной литературы. Это благодаря Ивану Франко, который в январе 1915 года написал статью «Крымский хан Гази Гирей (1588–1607) и некоторые из его стихотворений». Франко при этом пользовался изданной в Вене книгой австрийского востоковеда Гаммера-Пургшталя» [8, с. 10]. На важности указанной работы И. Франко в развитии межнациональных культурных взаимоотношений акцентируют внимание Иван Немченко [9], Л.И. Чередник [17].

Бора Газы Герай Хан Газаи – одна из самых ярких фигур в крымскотатарской истории и культуре. И. Франко подчеркивает особый драматизм жизненного пути хана и поэта, которому присуще сочетание гордого духа и героической изобретательности в преодолении неблагоприятных и для него лично, и для его страны жизненных и исторических обстоятельств. Ему свойственны глубокий крымский патриотизм и незаурядная государственная мудрость.

Благородный крымский татарин провел молодые годы в Стамбуле, где успешно освоил разнообразные науки. Участвуя в турецком походе против Персии, попал в плен и семь лет находился в неволе. Но все же ему удалось бежать, а впоследствии стать крымским ханом. Побывавший в различных передрягах, хан проявлял удивительную дипломатическую проницательность и смекалку, стремясь отстаивать крымские интересы в условиях вассальной зависимости от турок. Он пережил небезуспешную попытку смещения его с престола, но, в конце концов, вновь утвердился в своей власти.

Подробно пересказывая очерченное И. Франко жизнеописание выдающегося крымскотатарского государственника и поэта, дополняя его сведениями из других источников, исследователь И. Немченко уточняет немало деталей общественно-политической, прежде всего боевой деятельности Газы Гирея, пишет о его победах и поражениях. Обращает внимание, в частности, на довольно детально очерченные в статье И. Франко обстоятельства упомянутого временного отстранения хана от власти в 1596 году: «Гази Гирей правил Крымом фактически дважды: с 1588 по 1596 год, и далее, после небольшого интервала, – с того же 1956 по 1607 год, но немало времени со своими воинами находился за пределами ханства… Как раз при султанском дворе произошел дворцовый переворот и большим визирем стал генуэзский ренегат Тикаля, возможно, тот самый, который годом ранее очернил Гази Гирея перед султаном, и одной из первых его проделок было отстранение Гази Гирея от ханского престола. Поводом для детронизации послужило то, что Гази Гирей сам не приступил к битве под Эрлау, а приступил к ней только его брат Калга Фет Гирей, да и то с меньшим числом татар, чем было предусмотрено в плане. Дворцовые интриги поглотили и Калгу Фет Гирея, который должен был сменить на престоле брата. Но Гази Гирей не собирался отдавать власть и не упускал управления из рук. Да и ситуация в Стамбуле через месяц резко изменилась. Тикаля был отстранен от высокой должности, а великим визирем пришел ему на смену Ибраим-паша и, как подчеркивает И. Франко, первым его делом было подтвердить Гази Гирея заново на ханстве» [9, с. 45–46].

Сложные перипетии жизненного пути неординарного правителя отразились в поэтических произведениях Газаи, который, как уже отмечалось, является выдающейся фигурой крымскотатарской литературы последних десятилетий XVI – начала XVII века. Религиозно-философские, патриотические, батальные, сатирические, любовные мотивы своеобразно сочетаются в его изысканной лирике и эпическом творчестве. Акцентируя внимание на бурных событиях, выпавших на долю хана, и на их откликах в его поэзии, И. Франко переводит главным образом его газели, исполненные боевого рвения, проникнутые пафосом отречения от будничных радостей ради радости борьбы за родной край. Это, прежде всего, газель, начинающаяся строкой «Райете мейль идериз, къамет-и диль-джу ерине» («К боевому стягу льнем, а не к чарующему девичьему стану»). В художественной структуре этого поэтического произведения существенную роль играет экспрессивная перекличка афористически отточенных вариаций, в которых контрастное противопоставление женских прелестей и боевой героики решается в пользу последней:

 

До луків тужимо ми все й до гострих стріл,

Більш ніж до гарних лиць та до жіночих тіл.

                 Товариш наш – меч гострий та твердий,

                 Байдуже до пухких та білих нам грудей…

(Тяготения к луку и стрелам никак вытеснят из сердца

Прелестные женские лица и тела.

                 Товарищ наш – меч острый и твердый,

                 А не пышные белые груди…) [15, с. 610].

 

Похожие мотивы звучат и в верноподданном обращении к турецкому султану – «Биз муджахид къулунъыз…» («Я боец твой и невольник...»). За пышной риторикой этого обращения, кажется, все же проступают и едва уловимые иронические интонации. Такие интонации становятся более очевидными при выяснении обстоятельств написания этого поэтического произведения, обстоятельств, привлекших пристальное внимание И. Франко. Газель создана в ответ на султаново обвинение в том, что якобы крымский хан не проявляет должного рвения в отстаивании интересов Османской империи, не торопится со своим войском на помощь султану.

Вот как звучит это небольшое, но емкое, интонационно изысканное поэтическое произведение в украинском переводе Ивана Франко:

 

Я борець твій і невільник. Віддам голову і душу.

Чого хоч, мій падишаху? Що ж іще сказати мушу?

Волю дай мечам і стрілам! Стать за віру у всіх згода.

Сам беру на свою шию, якби з того вийшла шкода.

А ми також всі готові, лишим лиш малую решту,

Хто лиш дужий, хай не стане, поки дійдемо до Пешту.

Якби про всі небезпеки бою хтів я тут балакать,

Не один із тих, що слуха, з болю мусив би заплакать.

Та Газаї в бій рушає і одного лиш благає,

Слузі твому, мій султане, твоя ласка хай сприяє.

(Я боец твой и невольник. Отдам голову и душу.

Чего хочешь, мой падишах? Что еще сказать я должен?

Волю дай мечам и стрелам! Стать за веру все согласны.

Сам беру на себя вину, если бы из этого вышел вред.

А мы также все готовы, оставив лишь малую толику,

Отдать все свои силы, пока дойдем до Пешта.

Если бы о всех опасностях боя хотел я здесь говорить,

Не один из слушающих от горечи непременно бы заплакал.

Но Газаи в бой идет и об одном лишь умоляет,

Слуге твоему, мой султан, твоя ласка пусть содействует) [15, с. 612].

 

Поэтически многозначно и стихотворение «Зубур къалесы мухафазасында» («В обороне крепости Зомбор»), в котором сочетаются патриотические и сатирические мотивы. И. Франко сначала детально анализирует исторические обстоятельства появления этого стихотворения, а затем подает его в собственном переводе, где выразительно передана и авторская натуралистически красноречивая образность, и экспрессивные интонации:

 

Не дивуйте, що гіркий вам поздоров шлем в своїм горі!

Гірко-бо нам, не солодко, а гірка й вода в Зомборі.

Ось джаури, мов собаки, на іслама край напали, –

Ви ж там сидите й берете хабарі, як перше брали.

Ми тут плачем, проливаєм кров свою у лютім бою,

Ви ж там п’єте з чар розкоші, граючися між собою…

(Не удивляйтесь, что горький вам привет шлем в своем горе!

Ведь горько нам, не сладко, горькая даже вода в Зомборе.

Вот гяуры, словно псы, на исламский край напали, –

Вы же там сидите и берете взятки, как и прежде брали.

Мы здесь плачем, проливаем кровь свою в жестоком бою,

Вы же там пьете из чар роскошества, играясь меж собой…) [15, с. 613].

 

В поэтических переводах И. Франко не придерживается характерной для Газаи традиционной формы газели, где парная рифма первой строфы сменяется соответствующей ей сплошной чересстрочной рифмой последующих строф (aa–ba–ca…). Он представляет более присущую украинской поэтической традиции произвольную вязь в основном точных парных рифм. Но при этом сохраняет четкий и упругий авторский ритм, подчеркнутый непременной цезурой посреди каждой строчки.

Написанная в январе 1915 года статья И. Франко «Крымский хан Гази-Гирай (1688–1607) и некоторые из его стихотворений» является одним из первых в украинском литературоведении тюркологических, в частности, крымоведческих, исследований. Известный труд А. Крымского «Литература крымских татар», в котором, в частности, речь идет о незаурядном поэтическом творчестве выдающегося правителя Газаи, был издан, как знаем, значительно позже, в 1930 году. Говоря о литературе эпохи Крымского ханства, А. Крымский отмечает: «Гиреи (как и османские султаны) охотно брались за литературное перо, сочиняли стихи, бывали иногда даже совсем неплохими писателями. Даже такие суровые, воинственные ханы как Менгли Гирей (ХV–ХVI в.), были поэтами. Менгли Гирей писал даже очень нежные стихи о разлуке, притом на языке чисто татарском, а у Гази Гирея II Вихря (XVI в.) мы видим и гимны войны, и мирные, гуманные, лирические темы, с некой меланхолией, как в его бесспорно талантливом поэтическом произведении «Мельничное колесо» [4, с. 25]. Говоря о том, что порой крымские ханы переписывались со своими османскими сюзеренами в форме поэтических посланий, А. Крымский вновь вспоминает при этом, прежде всего, Газаи и говорит о переведенных и анализируемых ранее Иваном Франко его поэтических произведениях: «Пример – стихотворные военные реляции того же Гази Гирея, со стихотворным обещанием, что он наконец предоставит султану военную помощь, или его же стихотворный нагоняй своим вельможам за то, что во время вражеского нападения они сидели инертно («хватали взятки и сидели в море заливного пьянства») и не помогали отогнать гяуров» [4, с. 25].

Рассматриваемая работа И. Франко, как отмечалось, является своеобразным и эффективным сочетанием литературоведческого исследования и переводческого искусства. Здесь также видим одно из самых ранних обращений украинских авторов не к свободным перепевам, а к адекватным художественным переводам восточной поэзии. Более поздняя работа А. Крымского «Литература крымских татар» и в этом смысле продолжает франковские традиции. Как свидетельствуют исследователи, вряд ли А. Крымский был знаком с трудом И. Франко, долгое время остававшимся в рукописном архиве и впервые напечатанном только в 1941 году [7, с. 65]. Но свойственный И. Франко соответствующий подход в сочетании научной и переводческой интерпретаций был, несомненно, известен основателю украинской ориенталистики. Как определенное продолжение такого подхода фигурирует весомое приложение к труду А. Крымского «Литература крымских татар» – небольшая украиноязычная антология крымскотатарской поэзии. Поэтические произведения Газаи, такие как «Раете мейль идериз…» (ранее переведенное Иваном Франко; здесь представляется перевод более точный по содержанию, но поэтически менее оформленный) и «Колесо водяной мельницы» («Долаб») представлены в украинских интерпретациях Алексея Олесницкого. Также переведенная в свое время Иваном Франко «Стихотворная поэтическая реляция хана Гази Гирея к турецкому султану» представлена здесь, как и другие произведения антологии, в точном подстрочном украинском переводе выдающегося крымскотатарского писателя и ученого Османа Акчокраклы [4, с. 51–55].

По поводу перевода помещенного в составленной А. Крымским антологии стихотворения «Раете мейль идериз…» («К военному стягу клонимся…») составитель отмечает: «Осман Акчораклы, на основании своих источников, подписал это стихотворение именем Менгли-гирея (1469–1474, 1478–1515). Только в «Гюльбюн-и ханан» Халим-гирея ХVІІІ в. (см. цареградское издание 1317=1909, с. 66) автором назван Гази-гирей». Важны лаконичные рассуждения А. Крымского о речевых и стилистических особенностях поэтического произведения Газаи: «Да даже и стиль этой газели, чисто османский, чуждый каким-либо татаризмам, подходит именно к стилю Гази-гиреевому, а не Менгли-гиреевому». Украинский исследователь указывает также на определенное созвучие произведения крымского автора со стихотворениями «последнего бухарского эмира-саманида Абу-Ибрагима Монтасира (убитого в 1005 году)» [4, с. 51].

А. Крымский отсылает читателя, желающего ознакомиться с этими и другими подобными стихотворениями, к принадлежащим его перу их поэтическим интерпретациям, помещенным в третьем (преимущественно переводном) разделе вышеупомянутого поэтического сборника «Пальмовые ветви». Очевидно, уместно привести один из таких переводов, а именно стихотворение под номером VII цикла «Из древней персидской лирики предфирдоусиевых времен», озаглавленное как «Воинственная песня Абу-Ибрагима Монтасира, последнего суманидского князя»:

Кажуть люди: «Чом не любиш

Днів спокійних та утішних.

В гарно прибраних палатах,

Серед килимів розкішних?..».

                 Ні!.. як чую гук лицарський, –

                 Співи слухать неохота!

                 Вчую кінське тупотіння –

                 Сад, розмови – вже нудота!

Що там бенкет, милий чашник

Та кипучі, пінні вина?..

З-під ворожої кольчуги

Хай хрипить кривава піна!

                 В мене бенкет – на сідельці;

                 В мене сад – вояцькі списи;

                 Лук і стріли – це ж у мене

                 І тюльпани, і нарциси!

(Молвят люди: «Что ж не любишь

Дней спокойных да потешных,

В красно убранных палатах,

Посреди ковров роскошных?..».

                 Нет!.. коль слышу зов рыцарский, –

                 Песнопенья слушать неохота!

                 Как услышу конский топот –

                 Сад, беседы – уже тоска!

Что мне пир, милый кубок

Да кипучие, пышные вина?..

Из-под вражеской кольчуги

Пусть хрипит кровавая пена!

                 У меня пир – на седлечке;

                 У меня сад – воинственные копья;

                 Лук и стрелы – это же у меня

                 И тюльпаны, и нарциссы!) [5, с. 146].

 

Сегодня разные грани творческого наследия выдающегося крымского правителя и культурного деятеля, выбравшего себе литературное имя Газаи, подробно освещаются в трудах Наримана Абдульвапова [1, с. 6–10; 2, с. 573–575], Тимура Усеинова [11–14], Эльвины Абдувалиевой [18], других ученых.

И. Франко и А. Крымский выразительно очерчивают исполненный острого драматизма, часто обозначенный бурными событиями жизненный путь выдающегося крымскотатарского поэта и правителя, анализируют обстоятельства появления его литературных произведений. В своих переводах этих произведений И. Франко хоть и не придерживается версификационных форм, присущих восточной поэзии, и стремится адаптировать их к традициям украинского стихосложения, все же достаточно точно передает своеобразную образность, жизнеутверждающий пафос, также богатство и утонченность поэтических интонаций, присущих поэтической речи автора. Работа И. Франко, посвященная судьбе и поэтическому творчеству Газаи, и по сей день не утратила своего научного, художественного и культурно-просветительского значения. Об этом свидетельствуют и вышеупомянутые научные труды, и, в частности, тот факт, что именно в переводах И. Франко представлены произведения Газаи в составленной и изданной сравнительно недавно Миколой Мирошниченко и Юнусом Кандымом двуязычной, крымскотатарско-украинской поэтической антологии «Кунештен бир парча – Окрушина сонця» («Осколок солнца») [10, с. 66–71]. Исследование А. Крымского «Литература крымских татар» позволяет предметно представить пути развития крымскотатарской письменности с древних времен до 20-х годов ХХ ст., определяет контекст, в котором формируется и развивается такое неординарное художественное явление как поэзия Газаи.

 

About the authors

Viktor I. Humeniuk

Fevzi Yakubov Crimean Engineering and Pedagogical University

Author for correspondence.
Email: olvimy@mail.ru

Dr. Sci. (Philology), Professor, Senior Researcher of the Research Institute of the Crimean Tatar Philology, History and Culture of the Crimea Ethnoses

Russian Federation, 8, Uchebnyy lane, Simferopol 295015

References

Supplementary files