Publications of A. Tsalikov in the newspaper Volny Gorets as a Source on the History of the Revolutionary Period in Kabarda

全文:

Введение

Одним из важных источников в исторических исследованиях является периодическая печать. Оперирование этим ресурсом представляется актуальным и для изучения эпохи социально-политических трансформаций, как в общероссийском, так и в региональном масштабах. Газетные репортажи и статьи, выпущенные «по горячим следам», а порой и с места событий, обладают большой информативностью и фокусируются на деталях, которые с течением времени становятся все более размытыми и ускользающими от фиксации. С другой стороны, всегда следует делать поправку на то обстоятельство, что колумнисты в условиях революционной поляризации и острой политической борьбы часто выступали как ангажированные агенты, отстаивающие определенную идеологию. Соответственно, содержащиеся в периодических изданиях материалы не всегда отражали объективную и непредвзятую оценку тех или иных событий.

Результаты

Редакция газеты «Вольный горец» стояла на демократических позициях. Ее аудиторией являлась в основном интеллигенция Северного Кавказа, которая поддержала Февральскую революцию и политику Временного правительства, открывавшую перспективы равноправного и свободного развития народов постимперской России. Не признав приход к власти большевиков в октябре 1917 г., горская демократия взяла курс на построение широкой национальной автономии, что было негативно воспринято как большевиками, установившими свою власть в регионе в марте 1918 г., так и сменившим их в январе 1919 г. деникинским режимом. Оппонирование этим силам, в конечном счете, определяло политическую направленность и стилистику публикуемых в газете материалов.

Основателем, редактором и издателем «Вольного горца», существовавшего благодаря частным пожертвованиям, являлся российский общественный деятель, публицист, осетин по происхождению А.Т. Цаликов. Обосновавшись со своей редакцией в Тифлисе в сентябре 1919 г., он пристально следил за борьбой горцев с А. Деникиным и, кроме того, принимал в ней деятельное участие, возглавив Меджлис горских народов Северного Кавказа [Турпалов 2023: 161].

Содержание номеров «Вольного горца» составляли текущая хроника событий, аналитика, публицистические материалы о развитии революции на Северном Кавказе, экскурсы в историю коренного населения. Значимую ценность представляют публиковавшиеся на страницах этого издания официальные документы революционного периода: приказы и распоряжения военных властей и гражданской администрации в регионе, протоколы съездов, обращения и переписка видных политических деятелей и т.д.

Весомый объем материалов «Вольного горца» посвящен анализу и описанию положения дел в Кабарде. Советские авторы, писавшие историю революции и гражданской войны в регионе, однако, почти не использовали столь ценный, но политически оппозиционный медиа ресурс.

У.А. Улигов, обобщивший в своей монографии исследовательский опыт предшественников по данной проблематике, ссылается на публикации «Вольного горца» лишь дважды, и только на те из них, которые дискредитируют антибольшевистский лагерь. В первом случае он цитирует опубликованное на страницах газеты обращение представителей кабардинской интеллигенции, осуждающее репрессивные методы управления деникинской администрации, во втором – приказ правителя Кабарды Т. Бековича-Черкасского о тяжелом положении белогвардейских частей в регионе [Улигов 1979: 65].

В современной российской историографии в условиях отсутствия идеологического диктата было предложено новое прочтение событий революционного периода в Кабарде, что, однако, в большинстве случаев не сопровождалось выявлением не введенных в научный оборот новых материалов. Соответственно огромный пласт источников оказался вне поля исследовательского внимания. В этой связи, для всестороннего освещения затронутой проблематики представляется актуальным обращение к этим источникам, и, в частности, к анализу материалов газеты «Вольный горец».

Особого внимания заслуживает размещенный в трех номерах «Вольного горца» очерк А. Цаликова «Борьба общественных сил в Кабарде». Тезисы и выводы этой работы, конечно, отражают политические пристрастия автора и его взгляд на судьбу горских народов в постимперской России. Тем не менее, А. Цаликов, непосредственно вовлеченный в революционные процессы в регионе, имевший возможность общаться и дискутировать с видными общественными и политическими деятелями той эпохи, довольно точно подмечает многие нюансы социально-политической и экономической жизни народов Нальчикского округа, определявших характер их участия в этих процессах.

Интерес представляют замечания А. Цаликова относительно причин и характера общественной поляризации в Кабарде в условиях революционных турбуленций. Приведем и проанализируем выдержки из его работы:

«Образовавшийся во Владикавказе Временный Терский исполнительный комитет прислал в Нальчик комиссара Гамида Чижокова, до этого занимавшего должность судебного следователя во Владикавказском округе. Кабардинский общественный сбор переизбрал Чижокова. Были избраны также окружные комиссары и Окружной Исполнительный комитет, в руках которого была сосредоточена вся полнота власти. Все начальствующие лица и все должности были выборными и, таким образом, в Кабарде осуществилось самоуправление. Таким образом, все слои населения Кабарды приняли участие в строительстве новой жизни и организации новой власти.

Правда, никаких политических партий в Кабарде не оказалось. Конечно, не было и никаких партийных списков. Группировка Кабардинцев шла по участкам, а не по политическим или социальным симпатиям. Несмотря на то, что ответственные должности были выборными, в силу примитивности общественной жизни, отсутствия политических партий и демократии, прошедшей определенную политическую школу, власть в Нальчикском окружном исполнительном комитете оказалась в руках представителей узденских родов, и отчасти интеллигенции, вышедшей из

Свободное выборное начало повело к решительной борьбе за власть различных слоев. И эта борьба в Кабарде началась сейчас же после того, как прошел первый угар революции, ошеломивший растерявшейся от неожиданности народ. Начали всплывать на поверхность те подводные течения, которые существовали в недрах кабардинского народа в скрытом виде, так как их давил русский административный пресс. Находясь под русским владычеством, кабардинский народ жил двойной жизнью – одна была официальная, обращенная лицом к России, другая – неофициальная, затаенная. По этим двум руслам шла и культурная жизнь.

Высшие классы и зажиточные слои были близки к русской власти. Они воспитывали своих детей в русских учебных заведениях, готовили из них чиновников, офицеров, докторов и адвокатов. Народ же учил своих детей в мектебах и медресе, был заражен чувствами исламическими, вздыхал о Турции, тем более что в Турции имеется до полумиллиона черкесов, говорящих на том же адыгском языке. Высшие классы черпали свою идеологию в адате, освещавшем их привилегированное положение в народе и, поддерживавшемся, если не юридически, то фактически русской властью, низшие слои и духовенство – в шариате, проникнутом известным демократизмом, не признающим адата и сословных перегородок. Эта приверженность шариату усиливалась еще более в силу тех гонений и притеснений, которым они подверглись при царизме. Тем более шариат теперь стремился расправить свои крылья, после того как революция предоставила ему известную свободу и простор.

Скорее инстинктивно, чем в силу своих классовых интересов симпатий и навыков, чем по побуждениям сознательной политической идеологии каждая из этих групп захотела самоопределить кабардинский народ в своем духе. Одни аристократы и русофилы, другие – туркофилы и панисламисты. Между этими двумя группами запуталась молодая либеральная кабардинская интеллигенция. Не прошедшая школы демократической борьбы и не имевшая устойчивых политических принципов, не говоря уже о какой-то устойчивой политической программе. Если бы все же мы хотели как-нибудь характеризовать ту политику, которая началась сейчас же после революции в Кабарде, то ее мы должны были бы назвать национальной кабардинской политикой в форме аристократизма, исторически сложившегося в Кабарде.

Первое время после революции муллы только глухо ворчали, так как не чувствовали под собой почвы для выступления против объединенного фронта аристократии и интеллигенции. Голову они подняли и открыто начали выступать со своими требованиями только после 2-го общегорского съезда в Анди, бывшего в 20-х числах августа 1917 г. Там муллы увидели какой ролью и авторитетом пользуются в народе дагестанские и чеченские шейхи, выступающие во имя торжества шариата. Это был для них наглядный урок главенства духовного шариатского начала над адатом. По возвращении домой кабардинские муллы выступают с требованием, чтобы в исполнительный комитет Кабардинского округа был введен мулла, чтобы делопроизводство велось на арабском языке, чтобы в народе утверждались начала шариата и т.п.

Кабардинская интеллигенция, получившая образование в русских учебных заведениях, хотя и ведшая национальную кабардинскую политику, но бывшая русской по духу, воспротивилась этому. Тогда муллы начали метать против этой интеллигенции «громы и молнии», обвинив ее в неверии. Близость этой интеллигенции к аристократии дала им повод упрекнуть ее в том, что интеллигенция изменяет шариату и народу. Таким образом, их борьба одинаково направлялась и против аристократии, и против интеллигенции. Кабарда оказывается разделенной на два лагеря: муллы и простой народ в одном лагере, интеллигенция, князья и уздени – в другом. Так дело продолжается до октябрьской революции» [Вольный горец 1920: 3].

Здесь приведены достаточно информативные выдержи из опубликованного в газете «Вольный горец» очерка А. Цаликова, которые ставят под сомнения устоявшиеся представления о характере социальной конфронтации в Кабарде и вносят определенную ясность в содержание событий, протекавших здесь после Февральской революции и до установления советской власти (февраль 1917 – март 1918 гг.).

Советская историография, описывавшая этот период, выделяла лишь две стороны намечавшегося социально-политического раскола – трудовой народ (крестьянство), проникшийся большевистской идеологией, и социальные верхи (князья, дворяне и помещики), пытавшиеся сохранить старые порядки. При этом из политической повестки исключалось духовенство (муллы и эфенди) [Гугов 1975: 65], которое, как следует из вышеприведенных материалов, выступало весомым мобилизующим фактором развития революционного процесса.

К началу революции кабардинское духовенство занимало достаточно заметное место в общественной жизни и являлось органичной его частью. Духовные деятели оказывали влияние на функционирование сельских администраций, приглашались на судебные заседания, регистрировали браки и разводы, выдавали метрические свидетельства, разбирали дела, находящиеся в компетенции шариатского права. Важную роль духовенство играло в становлении и развитии исламского просвещения в Кабарде. При этом упор делался не только на теологию, но и на изучение светских специальностей. Благодаря инициативам таких видных религиозных просветителей того времени, как М. Гугов, И. Купов, братья А. и И. Дымовы, были предприняты попытки создания национальной кабардинской письменности на арабоязычной графической основе, началось осмысление и изучение прошлого и культуры народа, стали выходить газеты и т.д.

К 1917 г. в Нальчикском округе действовало порядка ста мусульманских школ с аудиторией от семи до пятнадцати учеников (сохст). В совокупности, преподаватели, выпускники этих учебных заведений и старшее поколение слушателей, представляли внушительную, социально активную и сплоченную общими идеями прослойку кабардинского социума.

Появление на политической сцене духовенства советские историки связывают с событиями сентября-ноября 1918 г., то есть уже после провозглашения советской власти в Кабарде. Здесь в советских властных структурах, вытеснив выходцев из простого народа, возобладали представители дворянства и интеллигенции, которые взяли курс на ограничение влияния большевиков, укрепление национальной автономии и объявили о политике нейтралитета, подразумевавшей неучастие кабардинских вооруженных частей в подавлении антибольшевистского казачьего восстания в Терской области [Кажаров 1999: 42-43].

Подобная ситуация, естественно, не устроила большевистское руководство региона, и для свержения «контрреволюционных» властей Кабарды им был сформирован шариатский отряд (колона) под руководством местного эфенди Н. Катханова. Ему была поставлена задача сплотить религиозно настроенное население на советской платформе и под лозунгом «Да здравствует советская власть и шариат» утвердится в Кабарде.

В данном случае усиление позиций духовенства (и это подчеркивает советская историография [Улигов 1979: 193]) связано с тактическими уловками большевиков, которые, стремясь вовлечь в орбиту революционной борьбы местное население, использовали не далекую от него социалистическую идеологию, а доступную исламскую риторику социальной справедливости.

Публикация же «Вольного горца» рисует несколько иную картину: духовенство задолго до провозглашения в регионе советской власти стало проявлять свои политические амбиции, выступив конкурирующим с прежними сословными элитами актором. И отправной точкой этой конкуренции, как указывает А. Цаликов, явился инициированный Союзом объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана Съезд горских народов в селении Анди [Материалы… 2014: 16]. Именно на этом форуме духовные лидеры, прежде всего Дагестана и Чечни, отодвинули на вторые позиции светское руководство Союза и провели процедуру избрания Муфтия мусульман Северного Кавказа [Музаев 2012: 181-183].

Присутствовавшие на этом съезде духовные деятели Кабарды, несомненно, были впечатлены триумфом своих коллег из Дагестана и Чечни и решили использовать их опыт в противостоянии с кабардинской властной элитой, представленной аристократией и интеллигенцией.

В своем очерке А. Цаликов пишет о важном факторе, провоцирующем социальные противоречия в кабардинском обществе в революционный период, а именно о роли адата и шариата. Историография революции и гражданской войны в регионе, сосредоточившись на перипетиях классовой борьбы, не дала должной оценки этой проблематике.

Между тем, еще современник А. Цаликова белоэмигрант К. Чхеидзе, принявший непосредственное участие в гражданской войне в Терской области, в своих мемуарах заострял внимание на этом моменте:

«Столкновения адата и шариата как столкновения потока жизненных явлений и неподвижной догмы неизбежны» [Чхеидзе 2008: 86]. «Они бывали всюду в мусульманском мире. До прихода русских на Кавказ жизнь местных магометан в значительной мере регулировалась шариатом. Конкурирующим элементом шариату был адат, то есть исторически сложившиеся правила поведения, взгляды на общественный строй, на отношения между отдельными слоями населения. Консервативное и даже реакционное значение адата, заключалось в том, что он как бы освящал существующее положение, поддерживал существующий общественный строй, основанный на неравенстве. По сравнению с адатом, шариат был, несомненно, прогрессивным учением. Уже с первых месяцев революции стала заметна роль шариатистов, как выразителей протеста против существующих порядков» [Заурбек… 2016: 240].

Примечательно, что А. Цаликов, касаясь проблемы адата и шариата в кабардинском социуме, вносит еще один существенный штрих, усложнявший взаимодействие этих культурно-нормативных практик. Речь идет о том, что, придерживающаяся адата, как гаранта своего привилегированного положения кабардинская аристократия, а вместе с ней и интеллигенция получала русское светское образование, делала карьеры чиновников, юристов, военных, то есть была в значительной степени интегрирована в российскую административно-правовую и культурную среду. Последняя, в свою очередь, обеспечивала стабильность их социальных статусов и экономического благополучия. Обладая этими внушительными ресурсами, кабардинская элита, как отмечает А. Цаликов, смогла занять ключевые должности в сформировавшихся после Февральской революции властных структурах.

Традиционно господствующее положение в политической и общественной жизни Кабарды, занимаемое представителями высших сословий, сохранялось и в рамках российской административной системы с тем лишь отличием, что некогда суверенные князья и дворяне влились в имперские управленческие структуры. В образованном 27 марта 1917 г. Нальчикском окружном гражданском исполнительном комитете представители традиционной элиты (Г. Сохов, М. Абуков, Т. Шакманов и др.), именуемые в советской историографии как «национальная буржуазная интеллигенция», заняли ведущие позиции. Комиссаром Нальчикского округа стал юрист Х. Чижоков, начальником милиции ‒ дворянин А. Анзоров, казначейство возглавил князь М. Атажукин.

В то же время жизненные ориентиры «простого народа» складывались вокруг исламской культурно-правовой традиции, открывающей для него перспективы социальной справедливости и равенства. Подавляющая часть духовных деятелей Кабарды являлась выходцами из крестьянской прослойки, представители которой также составляли основной контингент религиозных школ – медресе [Думанов 2006: 136].

До революции сосуществование этих двух ценностных платформ («аристократизма» и «шариатизма»), обозначенных А. Цаликовым, не сопровождалось какой-либо конфронтацией. Регулирующим и сдерживающим фактором в этом случае выступала этико-философская доктрина «Адыгэ хабзэ», разделявшаяся всеми членами общества и задававшая морально-нравственные ориентиры социальной коммуникации.

Однако в условиях революционных турбуленций, открывших для кабардинцев перспективы строительства национальной автономии, а для всех слоев общества возможность повысить социальный статус, улучшить экономические позиции и бороться за политическое влияние, эта доктрина давала сбои. «Простой народ» в лице представлявших его интересы духовных деятелей уже перестает считаться с освещенным традицией привилегированным положением аристократии и пытается вытеснить ее с доминирующих позиций в Кабарде, обосновывая свои претензии на смену общественно-политического ландшафта эгалитаристским нормами шариата.

Именно эти выводы следуют из предложенной А. Цаликовым схемы развития революционной ситуации в Кабарде, отметившим, что «шариат стремился расправить свои крылья, после того как революция предоставила ему известную свободу и простор».

Заключение

Таким образом, размещенная на страницах газеты «Вольный горец» публикация А. Цаликова является важным источником, опираясь на который можно существенно скорректировать понимание событий начального этапа революции в Кабарде, хронологически ограниченного февралем 1917 г. и мартом 1918 г. (временем провозглашения в регионе советской власти). Как следует из наблюдений автора, основной накал социально-политических противоречий в кабардинском обществе на данном этапе разворачивался не вокруг общероссийской революционной повестки связанной с политическим противостоянием февральской администрации и претендующими на узурпацию власти большевиками. В корне этих противоречий лежал ценностно-культурный конфликт между светскими сословными элитами, интегрированными в российское цивилизационное поле и сосредоточившими в своих руках власть, и духовными деятелями, опиравшимися на народные низы и стремившимися к переустройству общества на основе шариата с его идеями о социальной справедливости и равных возможностях участия в общественно-политической и экономической сферах жизни.

作者简介

Osman Zhansitov

编辑信件的主要联系方式.
Email: osman.zhansitov@yandex.ru
Candidate of Historical Sciences, Associate Professor, Senior Researcher at the Department of Modern History, Institute for Humanitarian Studies 俄罗斯联邦

参考

补充文件