№ 4 (2024)

Интонация тюркских языков до сих пор остается практически неизученной. В современном обществе на фоне процессов глобализации и нивелировки национальных особенностей этносов чрезвычайно остро встает проблема фиксации, изучения и сохранения культурных особенностей миноритарных народов. В статье впервые рассматривается интонация кумандинской диалогической речи. Язык кумандинцев относится к восточно-уйгурской ветви тюркских языков алтайской языковой семьи, не имеет устоявшейся письменной традиции и функционирует только в устной форме, что ускоряет его исчезновение. Актуальность исследования обусловлена возросшим интересом к проблемам языковой коммуникации, документации и анализа данных исчезающих языков Сибири. Анализ проводится на основе полевых записей с применением компьютерной программы Praat. По результатам анализа экспериментальных данных, вопросительные высказывания кумандинской диалогической речи, являющиеся первой репликой в структуре диалога, характеризуются более высоким уровнем окончания мелодической кривой, чем в ответных утвердительных высказываниях. Ответ в кумандинском языке, имеющий относительную взаимосвязь с предшествующим вопросительным компонентом, является и структурно-коммуникативно, и интонационно завершающим компонентом всего диалогического единства. В неполных высказываниях интонация более четкая и яркая. Частотный уровень в проанализированных вопросительных высказываниях от 106 до 257 Гц. Одним из явлений, претендующих на статус языковой универсалии в области изучения интонации, считают повышение частоты основного тона, или инклинацию, которую в большинстве языков используют для противопоставления вопросительной и утвердительной интонации. Интонация функционирует в тесном взаимодействии с синтаксическими и лексико-грамматическими средствами языка: чем больше наполненность диалогического высказывания, тем слабее проявляется интонационная контрастность, тогда как в неполных высказываниях наблюдается более яркая, четкая интонация. Перспективу дальнейшего исследования составит детализация выявленных тенденций за счет расширения корпуса исследования и описание общей модели интонационного оформления специальных вопросов в результате сопоставления интонационных контуров высказываний с разными вопросительными словами.

В работе обсуждается распределение носовых и смычных согласных -m/-p, -n/-t, ŋ/-k в ауслаутных независимых и фонетически обусловленных позициях в южных, центральных и северных диалектах селькупского языка. В качестве переходной зоны между южной и центральной территориями дополнительно выделяется иванкинский говор среднеобского диалекта. Исследование проводится с применением корпусных данных на базе письменных источников. В фонетически независимых позициях – при изолированном использовании словоформ и перед паузами (перед точками и запятыми) – распределение гоморганных носовых и смычных согласных в ауслауте представляется как диалектная черта: южные -m, -n, -ŋ; центральные -p, -t, -k; северные -m/-p (~ Ø), -n/-t (~ Ø), -ŋ/-k (~ Ø); переходная зона -m/-p, -n/-t, -ŋ/-k (в зависимости от идиолекта спикера). В фонетически обусловленных позициях – при слитном произношении, не подразумевающем паузы в речи, – действует следующее распределение согласных: центральные: -p, -t, -k + шумный согласный ~ -m, -n, -ŋ + сонорный согласный/-m, -n, -ŋ + гласный; северные (на базе тазовского диалекта): -m, -n, -ŋ + гласный, -m, -n, -ŋ (~ Ø) + носовой согласный, -p, -t, -k (~ Ø) + шумный согласный, -m/-p (~ Ø), -n/-t (~ Ø), -ŋ/-k (~ Ø) + неносовой сонорный согласный. В южных диалектах правила фонетического окружения не работают, всегда используются согласные -m, -n, -ŋ. В переходном иванкинском говоре среднеобского диалекта распределение в контекстных позициях работает не всегда, что обусловлено южными диалектными чертами отдельных носителей. Рассматриваемые комбинаторные явления в селькупских диалектах скорее представляют собой общую тенденцию, а не четкое правило.

В статье рассматриваются варианты стратегий выражения атрибутивных отношений в языках различной типологии как способы реализации национального коммуникативного поведения и отражение семантико-синтаксических особенностей тунгусо-маньчжурских языков. В тунгусо-маньчжурских языках, где класс имен прилагательных достаточно скуден, атрибутивная семантика реализуется морфосинтаксическими средствами: собственно атрибутивными, посессивными конструкциями и конструкциями обладания. Для выражения отрицательных атрибутивных значений в тунгусо-маньчжурских языках используются конструкции необладания, оформляющие прилагательные обладания отрицательной частицей ана, семантически эквивалентным русским отрицательным прилагательным с приставками не- и без-. Структура атрибутивной конструкции традиционно оформляется минимально двумя компонентами: определением (именем прилагательным как основным средством выражения атрибутивной семантики) и определяемым (именем номинативной семантики, диктующим, например, в русском языке категориальные характеристики определения-прилагательного: число, падеж и род). Ср., например: рус. про солдатск=ую наград=у или по старой железн=ой дорог=е. В посессивных конструкциях (имя существительное + имя существительное в притяжательной форме) отношения реализуются на уровне порядка слов: первый компонент посессор – имя существительное, второй субстантивно выраженный компонент – определяемое, связь между ними осуществляется через посессивные суффиксы, отражающие лицо-число посессора. В тунгусо-маньчжурских языках представлены посессивные конструкции нескольких типов: субстантивные и прономинальные, дифференцируемые на основе грамматической принадлежности посессора (собственно существительное или местоимение-существительное). Конструкции обладания оформляются именами прилагательными обладания и представлены в тунгусо-маньчжурских языках однокомпонентными, но семантически сложными, реализующими семантику словосочетания (‘обладающий тем, что названо именной основой: имеющий нечто, названное основой’ – именем существительным), и двухкомпонентными: первый компонент – имя существительное, называющее признак по количеству или качеству, достаточно регулярно в форме инструменталиса (допустима форма, лишенная показателей падежа) и прилагательное обладания. Прилагательные этого разряда заполняют исключительно постпозицию относительно определяемого предмета. Квалификация конструкций обладания, выражающих атрибутивные отношения, регламентируется семантическими критериями: как эквиваленты русских согласованных определений выступают компоненты, характеризующие неотчуждаемые признаки субъекта – лица или иного живого существа (аси=лу ‘женой обладающий = женатый’, геда=ди путтэ=лу ‘одним ребенком не обладающий = бездетный’). При обозначении отчуждаемых признаков семантика прилагательного обладания эквивалентна несогласованным определениям русского языка (нари куче=лу ‘человек, ножом обладающий = человек с ножом’).

Основная идея и цель данной статьи – проверка гипотезы о том, что результаты Всероссийской переписи населения 2020 г. в сравнении с переписью 2010 г. показали статистически значимое увеличение коэффициента эмотивности, т. е. количества людей, назвавших этнический язык родным, но не владеющих им. Бурятский был назван в числе языков, показавших, наоборот, низкий коэффициент эмотивности, что может свидетельствовать о понижении его символической ценности между 2010 и 2020 гг. Для проверки гипотезы в отношении бурятского языка авторами статьи было предпринято сопоставление данных большой статистики (переписей населения) с малой статистикой – материалами региональных исследований по Республике Бурятии. Сопоставление выявило ряд различий между ними. Если перепись 2020 г. показала рост числа владеющих бурятским языком, использующих его в повседневной жизни и считающих его родным, то региональное обследование 2020 г., наоборот, свидетельствует о резком падении показателей родного языка наряду с не менее резким ростом количества людей с двойной этноязыковой идентичностью. Разница, по мнению авторов, может быть отнесена на счет отсутствия в итоговых данных ВПН-2020 сведений о двух и более родных языках, хотя именно эти сведения наряду с большим количеством «нацотказников» и новыми гибридными этнонимами являются показателями новых трендов. Анализ региональной статистики также показал сходство сегодняшней языковой компетенции бурят с той, которая была на исходе советского периода, а также механизм языкового сдвига, заключающийся в перераспределении языковых компетенций внутри самого понятия владения языком: постепенный рост пассивных навыков, уменьшение активных и варьирование навыков грамотности в зависимости от вектора языковой политики в образовании. Авторы делают вывод о подтверждении гипотезы об отсутствии повышения коэффициента эмотивности у бурятского языка; наоборот, за постсоветский период связка «язык – этничность» постепенно разрывается в обыденном сознании, отражая в данном случае самооценку бурятами их реальной языковой компетенции в этническом языке.

В статье рассматриваются представления народов Сибири о мамонте, среди которых выделяется образ мамонта-рогатой рыбы, известный кетам, селькупам, обских уграм и эвенкам. Надежно реконструируется праенисейкое *čer ‘мамонт-рыба’, заимствованное из енисейских языков в языки тюрков юга Сибири и в эвенкийский, и его более глубокая этимология на прасино-кавказском уровне в связи с названиями червя, ящерицы, улитки и др. Кроме того, в мифологии отдаленно родственных енисейцам по языку народов сино-кавказского круга (китайцы, бурушаски и их соседи и др.) присутствует мифологема о превращении животного класса рыбы-ящерицы-змеи в драконоподобное существо. На основании этих данных реконструируется возникновение образа мамонта-рыбы в среде носителей енисейского праязыка после их проникновения в Сибирь на базе более древних сино-кавказских мифологических представлений. В иконографии окуневской культуры обнаруживаются изображения ихтиоморфов, которые структурно, композиционно и в деталях сходны с изображениями мамонта-рыбы у народов Сибири и представляют собой параллели к указанной мифологеме и эволюции образа мамонта-рыбы в духовной культуре носителей праенисейского языка. Кроме того, общая композиция окуневских стел обнаруживает разительное структурное сходство с композицией кетской сакральной иконографии, в том числе с образами ящерицы, надгробными сооружениями и шаманской символикой. Указанные параллели не имеют аналогов в культуре других народов Сибири и должны объясняться в контексте эволюции праенисейской и доенисейской мифологии. Имеются некоторые иконографические параллели в кетской традиции и в искусстве других близких к окуневской культур Сибири (прежде всего самусьской). В связи с этим есть основания предполагать, что в генезисе окуневской культуры принимали участие носители раннего енисейского праязыка. Последний тезис находит подтверждение в данных физической антропологии и генетики.